— Я нигде и не задаю. Я вообще человек нелюбопытный. Спросите кого угодно.

— Заметно. — По голосу было не разобрать, комплимент это или диагноз. — Кого угодно и спрошу.

— Стража сегодня прошла пробный смотр, — сменил он тему, поддержав игру. — Мне доложили. В докладе значится, что нтаров в академии — числом прописью — «несколько».

— Совет любит точность.

— Совет полюбит нтаров.

Он не улыбнулся, но поправил перо на столе — на волос, без нужды. У него это было вместо улыбки, она знала расценки.

— Тень считают последней. — Лёгкость у неё кончилась, как мел у стражи. — Я видела очередь. Моя строка внизу.

— Внизу, — согласился он. — Это время.

— Это не время. Это очередь.

Он помолчал и встал — не к ней, а к окну, за которым лежал тёмный двор. И сказал уже туда, в стекло, негромко:

— Времени хватит.

— На что?

Вот тут он и посмотрел — только не на неё. И не в окно. Вниз — в тёмный навощённый пол кабинета. Будто пол был прозрачный, и под ним, глубоко, ниже подвалов, ниже всего, что переписывают, лежало то, на что он смотрел. Айра знала этот взгляд. Люди, которые прячут ценное, смотрят на тайник — все, всегда, хоть на мгновение.

— Есть вещь, которую Совет боится больше вашей крови, — сказал Ивар.

И больше в тот вечер не сказал ничего.

Глава 3. Глубже, чем ходят

Ночь у Айры вышла образцовая: легла вовремя, глаза закрыла честно и до самого утра ни разу не подумала о вещи, которую Совет боится больше её крови.

Не думала она о ней после полуночи, когда Кот перелёг поперёк кровати и ей достался угол. Не думала после второго колокола, лёжа на спине и разглядывая потолок. А за потолком — сколько их там, этажей и ярусов — лежало то, о чём она не думала. И под утро, задремав, не думала так усердно, что приснился ей пол ректорского кабинета — тёмный, навощённый. Она вскрывала его половица за половицей, а под каждой лежал новый пол.

К рассвету вопрос был закрыт. Вор в ней отработал смену, ничего не добыл и требовал расчёта.

С вещами, о которых нельзя думать, у неё был заведён твёрдый порядок: не ходить, не спрашивать, не соваться. Ломался он всякий раз об одно и то же — об неё.

Ладно. Пойду не к вещи. Пойду по хозяйству. А что у нас хозяйство — от подвалов до крыш, так это не я придумала, это должность.

Двор она застала за чтением.

На доске Отта, рядом с листом очередей, висел второй лист — свежий, белый, ещё пахнущий чернилами. Двор оказался прав: листы, как беды, поодиночке не ходят. Народу перед доской стояло больше, чем на вчерашнем построении. По рядам уже гуляли пересказы — один другого жёванее и краше.

Второй лист был про вещи. Всякой вещи в академии предписывалось иметь своё место, а всякому месту — своего ответчика: кто за него распишется, когда придут считать. Написано было казённо, с оборотом. Двор перекладывал это на человеческий язык — всяк в свою пользу. Дворня поняла так, что всё лежащее без присмотра — ничьё, и уносить его грех уже наполовину. Кастелянши поняли так, что всё лежащее без присмотра — их. Стража не поняла ничего, но на всякий случай выставила у доски пост.

Отт стоял тут же, при листе, и был почти неприлично счастлив. Два новых листа за два дня — служба такого урожая не видела годами.

— За кухню Марга распишется, — вслух раскладывал он, водя пальцем по столбцу. — За учебное крыло — учебная часть. За ворота... — палец замер. Стихоплёта в ответчики было не записать: он сам был вещью, причём вещью с голосом и своим мнением о посетителях. — За ворота подумаем. За кладовые — смотритель, кладовые при нём с прежних времён...

Палец пошёл ниже и упёрся в дно листа.

— А за подвалы кто? — спросил Отт у листа. Лист молчал. — Ниже кладовых? За ярусы?

Вопрос вышел громче, чем он хотел, — так всегда бывает с вопросами, на которые нет графы. И упал не в толпу, а под ноги ректору. Тот шёл через двор своим утренним разбором и поравнялся с доской в самый неудачный для Отта момент.

— До второго яруса — смотритель. — Ректор не остановился. — Ниже не пишите.

— А ниже за кого?..

— Ниже незачем. — Он уже прошёл доску, и ответ достался больше двору, чем Отту. — Там ничего нет.

Двор кивнул и понёс дальше: ниже второго ничего нет, Сам сказал, при всех. Наконец-то хоть одна строка переписи оказалась короткой. К обеду, впрочем, двор уже уточнял, чего именно там нет. Одни стояли за старое золото, другие — за кости прежнего эконома. А сторож при конюшне божился, что там нет такого, о чём и говорить нельзя, — и вот с этим никто спорить не стал.

Айра стояла у доски третьей от края, смотрела на лист и держала лицо скучным.

Вчера вечером этот человек посмотрел в тёмный навощённый пол — как на тайник — и сказал: есть вещь. Сегодня утром этот человек, не сбавляя шага, при страже и дворне сообщил, что ниже второго яруса ничего нет. Оба раза он говорил ей.

Люди о ценном врут одинаково: «там ничего нет» — первые слова всякого, у кого там что-то есть. Она слышала это от купцов, от кастелянш, от одного почтенного скупщика, у которого под «ничем» лежало три состояния. Те врали, чтобы она не пошла. Этот — при всех, зная, что она стоит в трёх шагах. Для неё это был не замок. Ключ.

— Адептка Сол. — Ректор, оказывается, ещё не совсем ушёл: обернулся от угла, уже другим, служебным голосом. — Смотрителю на кладовых нужны руки к сверке. Ваша должность видит академию всю. Окажете посильную помощь.

— Окажу, — отозвалась Айра голосом человека, которому испортили день.

День ей никто не испортил. День у неё только начинался.

К задней двери кухни она завернула по дороге. Не ради сдобы — хотя сдобой оттуда несло на полдвора. Ради человека, который в этот час обыкновенно состоял при миске.

Арден обнаружился на приступке: как всегда, не подошёл, а именно обнаружился, между одним её взглядом и другим. Миска у него была первая, вторая ещё остывала на краю: Марга по-прежнему кормила «мышь» с добавкой, на вырост.

— Спросить хочу. — Айра присела на другой край. — Ты в академии везде ходишь.

— Хожу.

— Вниз ходишь? Под Архив. За кладовые, ниже.

Арден дожевал. Ложку держал с той же давней вежливостью к еде и торопиться не стал.

— Нет.

— Нельзя?

— Не пускает. — Он поискал слово и взял простое, как ложку: — Отбрасывает нас там. Штука какая-то внизу. Стоит и отбрасывает.

— Пробовал, значит.

— Несколько раз. — Обиды в этом не было: так говорят о двери, которую попробовал, признал за ней правоту и пошёл другой дорогой. — Только там не стена. Стену хоть чувствуешь. Идёшь вниз, всё как всегда, — а потом замечаешь, что идёшь уже не вниз. И не туда. И, бывает, давно.

— Это как?

— Вот так. — Арден подумал и решил, что случай скажет лучше него: — Один раз очнулся на третьем этаже. Выходил из уборной. А она третий год закрытая стоит.

Штука внизу, после которой выходишь из заколоченных уборных. Прелестно. И это у нас называется «там ничего нет».

Она оставила его при мисках и пошла к Архиву. Не внутрь — вдоль, к торцу, где в стену была врезана дверь без вывески: серая, окованная, будничная. Дверь за Архивом. За этой дверью начиналась лестница винтом, а за лестницей — всё то, чего нет.

У двери она присела на корточки — поправить ремешок на сапоге, если спросят, — и посмотрела на порог так, как умела смотреть: руками, только не касаясь.

Порог был стёртый. Не той благородной стёртостью, какой стираются парадные пороги, — простой, рабочей: посередине глубже, к краям сходит на нет. И жёлоб этот протоптан не за год и не за десять. По нижней кромке двери — засаленная полоса на высоте голени: её оставляют, когда изо дня в день придерживают дверь ногой, потому что руки заняты. Петли смазаны и не скрипят.

Сюда ходили каждый день, годами, с грузом. Туда и обратно — с утра пыль на пороге уже лежала потревоженной.