На чердаке над западной галереей обнаружился свёрток с сухарями — неприкосновенный запас, заложенный зимой на случай, о котором тогда не хотелось думать подробно. Сухари за полгода дозрели до того, что ими при нужде можно было обороняться. Айра взвесила один в руке, уважительно постучала им о балку — балка отозвалась, сухарь нет.

— Числишься продовольствием, — сообщила она ему. — Не позорь графу.

Запас остался лежать: сухари переписи не боялись. Сухарям вообще было всё равно: они дожили до возраста, когда уже ничего не страшно.

Дожить бы.

В нише за водостоком южной крыши нашёлся предмет, которого Айра не помнила. Свёрнутый в тряпицу, с ладонь, гладкий. Она развернула: костяная рукоятка без ножа, отполированная чужими руками до масляного блеска. Когда взяла, у кого взяла, зачем взяла рукоятку без ножа — память молчала, как нтар. Судя по укладке свёртка, брала она — почерк её. Судя по всему остальному — брала не приходя в сознание.

Вот тебе и перепись. У людей находят чужое. У меня находят неизвестно чьё.

Рукоятка переехала вместе с отмычками: неизвестно чьё при переписи хуже краденого — краденое хотя бы объяснимо.

В щели под лестницей чёрного хода её ждало открытие похуже рукоятки: кисет. Табак, кресало, всё честь по чести — и всё не её. Сначала по спине прошла игла: тайник знают. Потом она пригляделась: нет, не знают. Кисет лежал неумело, углом наружу. А место было выбрано так же, как выбрала бы она: сухо, темно, никто не ходит. В академии просто завёлся второй человек с её взглядом на архитектуру. Кто-то из дворни прятал табак — от жены, не иначе. Айра мысленно пожелала коллеге удачи и жену с плохим нюхом.

Кисет она оставила лежать: чужой тайник — не добыча. Так записано в самом старом уставе её жизни — в том, который не переписывают. Но щель под лестницей теперь для дела пропала. Тайник, о котором знают двое, — это уже не тайник. Это переписка.

Подвалы она прошла не задерживаясь. В подвалах у неё не лежало ничего и никогда — подвалы обыскивают первым делом, это знает всякий, кто хоть раз обыскивал. Прятать в подвале — всё равно что прятать в кармане у стражника. Своим подвалам она доверяла только себя.

Двор по дороге пришлось пересечь по меловой черте. Черта за день отросла: кто-то продлил её, аккуратно и с явным намерением, через весь двор, вокруг колодца и точно в дыру за поленницей. Заодно, как выяснилось, со двора ушли огрызок мела и правая рукавица капитана Брука. Левую не тронули. Нтары никогда не брали лишнего — только необъяснимое.

А один тайник она искала полчаса.

Свой собственный, заложенный ещё по весне с умом, с расчётом на чужой обыск — то есть так, чтобы не нашёл никто. Включая, как выяснилось, её саму. Айра стояла посреди сушильни, смотрела на стропила, из которых помнила только «где-то здесь», и испытывала два чувства разом. Первым была злость. Вторым — глубокое профессиональное уважение.

Кто прятал — мастер. Выйдешь на волю — найму.

Тайник в конце концов сдался — по паутине: над ним она была порвана и заткана заново. А пауки, в отличие от людей, ткут по второму разу только там, где их потревожили. Пауку — почтение: сторожил лучше стражи и жалованья не просил. Внутри лежал моток бечёвки и три медяка на чёрный день. Нынешний день на чёрный тянул пока наполовину, а за полцены такие деньги не тратят. Эти три медяка были не деньги, а суеверие, и переписи не подлежали.

Последней в обходе стояла голубятня.

Голубятня над северным крылом была тайником особого рода — витринным. Айра оборудовала её ещё зимой, по всей науке: место укромное, но находимое, содержимое убедительное, но бесполезное — пара монет, огарок, тряпица с «сокровищем» из битого стекла. Такой тайник не прячут от обыска. Такой тайник обыску скармливают: кто ищет и находит, тот успокаивается и дальше не ищет.

Перепись меняла в этой науке одно: витрину следовало освежить. Кто ищет по порядку, тот глупее того, кто ищет по злобе, — зато дотошнее. Залежалый огарок мог его и обидеть. Айра добавила к «сокровищу» пуговицу с чужого камзола и медяк почище — пусть подавятся. Поправила тряпицу и осталась довольна: голубятня выглядела как самое тайное место человека, которому есть что скрывать и нечего прятать.

— Работайте, — напутствовала она голубятню, отряхивая ладони. — Кормить буду по итогам.

Голубей здесь не водилось со времён, о которых не помнил даже лектор Эйн, зато место было обжитое, как надо. Хорошая витрина стоит трёх настоящих тайников — эту науку она бы преподавала, будь у честных людей такой предмет.

С крыши голубятни было видно всю академию — и доску у ворот с белым листом, возле которого до сих пор стоял народ. Очередь на том листе шла сверху вниз, и последняя строка была её.

Она уже стояла однажды в таком столбце. В чужом списке, который ей не показывали, — только пересказали: два столбца, первый длинный, второй короткий, и против её строки — одно слово: «Проверить».

Тогда это слово было её личной бедой, штучной, на одного заказчика. Теперь его выдали всей стране — по слову на каждого, с очередями.

Растёшь, Айра. Раньше тебя хотели проверить люди со средствами. Теперь — казна.

Она спустилась с голубятни тем же путём, что и поднялась, — через слуховое окно. И пошла туда, куда собиралась с самого полудня, только себе до сумерек не признавалась.

Спрос был вчера. А сегодня она пришла сама, без вызова, вторым вечером подряд, и оба они сделали вид, что так и заведено.

Кабинет встретил её как вчера: дверь на ладонь, лампы вполсилы. Стакан с отваром ждал на её краю стола, налитый заранее. То ли здесь слышали её шаги, то ли знали о них раньше неё самой.

— Адептка Сол. — Головы ректор не поднял. Перед ним лежали бумаги — и одну, верхнюю, он перевернул текстом вниз прежде, чем она подошла. Жест был короткий, будничный, дверной: так закрывают не тайну, а сквозняк. — Слушаю.

— Доклада нет. Происшествий нет. — Айра села в своё кресло. — Есть вопрос по будущим происшествиям.

— По переписи.

— По ней.

Ивар опустил перо. Поднял и взгляд — впервые за вечер прямой. В лампах вполсилы лицо у него было обычное, вечернее. Только собраннее, чем всегда, — как двор перед смотром.

— Спрашивайте.

— Вы обещали, — сказала Айра, — что Совет теперь долго будет не прав. И мы отдохнём.

Пауза перед ответом была та самая — заготовленная.

— Я был не прав, — признал он. — Совет исправился быстрее.

Заготовке полдня, а подана как свежая. Выучка. У честных людей этому не учат — а жаль.

— Дважды в столетие, вы говорили.

— Представляете, насколько нам повезло? Оба раза при нашей жизни.

Она отпила отвара. Разговор шёл по верху, лёгкий, разученный, — и оба слышали под ним, ниже на этаж, другой разговор, который они не начинали. В том разговоре было её имя, которого нет в бумагах, и её кровь, для которой нет графы, и очередь, которая идёт сверху вниз и кончается ею.

— Академию будут считать, — сказал Ивар, и лёгкость из голоса он убрал сам, как убирают со стола. — Всю. Людей против бумаг. Это не облава и не розыск — хуже: это порядок. С порядком нельзя договориться, его нельзя подкупить и нельзя обидеть. Его можно только пройти. Или не проходить.

— Порядок мне даже нравится. — Она повертела стакан в ладонях. — Порядок предсказуем.

— Не этот. Совет не считает от скуки: взялись считать — значит, возникли подозрения. А там, где возникли подозрения, считать будут особо внимательно.

— А если человек с записью не совпал?

Вот теперь он помолчал по-настоящему — без заготовки.

— Передача на уточнение статуса.

Формула легла между ними — плоская, аккуратная, на слух не значащая ничего. И от этого «ничего» в кабинете похолодало верней, чем от любых подробностей. Расшифровки Айра просить не стала. Есть формулы, которые понимаешь всей шкурой раньше, чем словарём.

— Такие вопросы, — прибавил он обычным голосом, — вы не задаёте нигде, кроме этого кабинета.