Кейра работу начала молча и молча вела: у её лампы огонёк садился послушно, стежок за стежком, без единого звука. Айра засекла себе на будущее, что такой тишине в работе она завидует всерьёз.

Своя лампа далась ей с третьего прохода ладонью. Наставление наставлением, а вязал эту лампу когда-то человек торопливый: начал не с сердцевины — с крепёжной петли у обода. Под пальцами там холодило двойным, внахлёст — так вяжут все, кто гонит работу к сроку. Про такие места в книге брата — она читала её теперь медленно, по странице на вечер, дольше, чем любую книгу в жизни, — он написал на полях, коротко и сердито: «а проверял кто?». Вот она и проверила. Люди пишут, как положено. Вещи показывают, как было.

Нить пошла. Чуть маслянистая на ощупь, она выходила из жести неохотно, зато без рывков — стежок, ещё стежок, — и свет в лампе оседал ниже, как огонь в очаге к утру. Работа была кропотливая и до странного знакомая: где-то так же выбирают монеты из чужого кошеля, не тревожа хозяина. Об этом сравнении Айра решила помалкивать даже про себя.

Дверь открылась без стука.

Айра поняла это раньше, чем услышала, — по рукам. Нить в её пальцах отяжелела разом, как мокрая верёвка, и легла. По всем пяти столам свет сел на треть — дружно, как трава под ветром. Не погас — присел.

Альена Кер вошла, как входила всюду, — со своей паузой вместо доклада. За ней, у двери, встал человек в тёмно-зелёном. Пришла посмотреть, чему тут учат, — в бумагах её дома это, наверное, звалось надзором. До свадьбы оставался день. Выходит, у неё тоже стояло расписание — и в нём стоял этот зал.

— Продолжайте, — разрешила она.

Продолжали как могли.

Хуже всех пришлось Юсту: его нить, только-только пошедшая от обода, встала намертво, и он тянул её с почтительным упорством человека, который перетягивает канат с уставом. У Тевра стежки слиплись — он уговаривал их вполголоса, как должников. Огонёк у Кейры садился теперь рывками. Ним пересчитывала стежки заново: при госте у неё перестало сходиться.

Айра тянула.

Про старшую кровь она знала с первого осеннего показа: рядом с такими нить не встаёт, чужая работа никнет, лампы и те пригибаются. Знать — одно. Тянуть сквозь это — другое. Она передвинулась, не подумав, — боком к столу, как встают у верстака. Заметила это уже сделанным. Чья выучка, вспоминать не стала: с той полки при людях не берут. Нить шла, как через толщу воды: каждый стежок приходилось брать крупнее, по два, в горсть, и с каждым тянуть от плеча, а не от пальцев. Ей случалось проходить сквозь плетения постарше этого — насквозь, не потревожив ни нити. Только проходить ей доставалось даром, в самом прямом смысле слова. Распускать руками, как все, по-честному, — вот это оказалось наукой, и брали за неё тоже по-честному.

Сначала в ушах завёлся звон — тонкий, на одной ноте. Она сбавила. Звон остался. К нему, стежков через десять, добавилась ломота в висках, тупая, как от долгого счёта при плохой свече. Потом стали холодеть пальцы — не те, что тянули, а все разом, от кончиков, будто кто-то расплачивался с ней мелкой стылой монетой за каждый стежок.

Дотянем. Осталось на два захода.

Лампа сдалась тихо. Последний стежок вышел из жести, огонёк осел, мигнул и погас — просто погас, по-хорошему, как гаснут лампы у людей, которые никому ничего не должны. На столе осталась пустая жестянка со стеклом и моток снятой нити, уже тускнеющей.

А на верхней губе стало тепло.

Айра достала тряпицу раньше, чем тепло дошло до подбородка, — движением скучным, отработанным, каким сморкаются, — и промокнула нос. На тряпице осталось красное. Немного. Достаточно.

— Перетянули, — определила Виерна. Она оказалась рядом, а когда успела подойти, Айра не поймала. — Бывает. С теми, кто возит от плеча, — чаще прочих. Сядьте. Звон?

— Есть.

— Пальцы?

— Холодные.

— Значит, счёт идёт полный. — Виерна выпрямилась. — Кровь — то, чем мы платим за работу с плетением. За любую работу. Не забывайте об этом.

Сказано это было буднично, тоном человека, который перетянувших видел поколениями, — и по этой будничности Айра поняла ещё одно: считать умела не только она. Виерна отметила и то, когда села нить, и то, кто вошёл в дверь, и то, чего это стоило каждому из пяти. Просто у Виерны, в отличие от неё, было право сказать это вслух.

Она и сказала. Не оборачиваясь, в сторону — так, как говорят о погоде:

— Госпожа Кер. Вы стоите над работами. При старшей крови нить не встаёт — вам это известно лучше моего. Отойдите к двери, будьте любезны: вы гасите моим студентам свет.

Стало очень тихо. Даже Юст перестал тянуть.

Паузу Альена Кер взяла свою, длинную, многолетней выдержки, — но зал был не её: тут шёл урок, урок стоял в расписании, а что в этой академии твёрже расписания, дом Кер выяснил позавчера.

— Я полагаю, — произнесла Альена, — урок стоит того, чтобы смотреть на него издали.

И отошла к двери. Сама. На четыре шага.

Свет над столами поднялся — чуть, на волос, но поднялся, и все пятеро сделали вид, что не заметили, а Виерна не сделала никакого вида: она уже шла вдоль столов дальше, поправляя, где взято поперёк. Айра сидела со своей тряпицей и смотрела на четыре шага пустого пола между Альеной Кер и ближним столом.

Четыре шага. Первые, на её памяти, которые эта женщина уступила в чужую пользу. Не суду, не Совету, не дому — расписанию.

Запомним и это.

Альена Кер ушла раньше, без прощания, — её ждали другие залы.

К концу дня жестянки стояли пустые, нити лежали мотками, и Ним, единственная из пяти, сияла: у неё сошлось. Тридцать один — что до, что после. Мир одумался с первой попытки.

Виерна отпустила их без разбора и без оценок — обронила только, у самой двери, ни к кому:

— Завтра занятий нет. Послезавтра — по расписанию.

В коридоре пятёрка растеклась: Тевр унёс своё наследство пристраивать, Юст пошёл сверять пережитое с наставлением, Ним с Кейрой канули каждая в свою сторону. Айра шла последней, медленно, прислушиваясь к звону — тот стихал, но уходить не спешил, как гость, которому у неё понравилось.

Она считала.

Один гость старшей крови в дальнем конце зала — и вот вам звон, ломота, ледяные пальцы и красное на тряпице. За одну лампу. За одно упражнение, у которого и ставок никаких не было, кроме казённой жести.

Завтра в этом зале составят столы, снимут меловую разметку, и сюда войдут гости Совета — старая кровь, старое серебро, дом Кер в полном сборе. И где-то посреди этого ей придётся работать — тихо, руками, по-честному, как сегодня. Цену завтрашнего дня она теперь знала не понаслышке — на вкус.

Дорого. Берём.

Глава 27. Не по уставу

Звон в ушах отстал от неё где-то на переходе между вторым коридором и двором — как отстаёт заскучавший попутчик. Дальше Айра шла порожняком: без звона, без ломоты, с холодными пальцами и с твёрдым намерением никого сегодня больше не распускать. Ни ламп. Ни рук. Ни, по возможности, себя.

Двор с этим намерением считаться не стал.

До свадьбы оставалась ночь, и тратили её щедро, как тратят чужое. Скамьи, которые днём носили с трёх сторон, к вечеру встали рядами и больше не двигались — двигались люди: обслуга в тёмно-зелёном сверяла ряды по листу, дворня разносила плошки со свечами, из галереи в галерею плыло стопками чистое, глаженое, парадное. Пахло смолой от свежего тёса, воском и лошадьми. Обозы шли до сих пор, и ворота стояли настежь — не потому что некому закрыть, а потому что некогда. Поперёк дороги нтар волок ленту — длинную, хвостом. Ленту ему, судя по всему, выдали: отбирать у нтара вышло бы дольше.

Айре, как человеку комитетскому, вечер тоже нашёл занятие: разнести завтрашнее по завтрашним местам. Платки — к помосту. Полотенца — в зал. И ни на что не наступить.

У доски Тевра она задержалась. Не по делу — там было людно, а мимо людного она не ходила из принципа.