— Родители?

— У большинства адептов здесь есть дом, и у каждого дома есть место в Совете. Отец, мать, кто в доме старший. Никто не пришлёт стражу за собственным сыном. Приедет сам. Или сама. Возьмёт за локоть. Вежливо.

За ней в жизни никто ни разу не приезжал, а теперь приедут, и опять не за ней: за чужими детьми, вежливо. А за Тай никто не приедет: мать у неё есть, а места в Совете у матери нет. Значит, Тай останется. От этого делалось страшнее, чем от всего Совета. Локти она спрятала за спину, как только он сказал «вежливо», и он это увидел и ничего не сказал.

— И что мы делаем? — спросила она словами Тай, потому что своих на это у неё не было.

— Ждём родителей. Учимся. — Он взял третье полено с двух нижних и положил в поленницу, на место. — Кладём дрова.

Два нижних он оставил лежать в снегу. Айра решила, что это что-то значит, а потом решила, что он просто забыл. Обе мысли её устроили одинаково.

— Теперь о глупостях.

— Длинный разговор.

— Длинный.

Он поглядел на неё, и она приготовилась. К длинному она была готова: слушать, кивать пресно и думать о своём.

— Окно, — сказал Ивар.

И замолчал, а она подождала, а он клал дрова. Окно было то самое, в которое она ушла тогда, по водостоку, чтобы не идти в дверь.

— Это всё?

— На сегодня. Разговор длинный, адептка Сол. Я не говорил, что быстрый. Я буду вести его всю зиму, по слову в день. Сегодняшнее слово: окно. Завтра будет другое.

— У нас неделя. Вы сами сказали. Может быть, две.

— Значит, слова будут длиннее.

Она открыла рот и закрыла. Ответа на это у неё не было, а был бы, она бы его не сказала. Он стоял у поленницы в смоле по локоть и был собой доволен, и ей это, если честно, понравилось больше, чем следовало. Вот это и была глупость, самая крупная за день. Разговор о ней он вести не собирался.

Она подала ему полено, и на одну секунду оно оказалось в четырёх руках: оба его не отпустили, и оба не заметили, что не отпустили, а потом заметили и отпустили разом, и полено упало в снег.

— Комлем к стене, — напомнил Ивар и нагнулся за ним первым.

Наверх она шла с его смолой на ладонях, с общего полена: липкая, о рукав не оттиралась и не собиралась. Мешки она не считала, считала другое: «Нас с вами». Дважды: у ворот, при всех, и у поленницы, ей одной. Что не оговорился, он сказал сам, а она и так знала: он не оговаривался никогда. Совет посчитал их парой раньше, чем она успела посчитать это сама. У Совета тоже был список того, о чём никому, и в этом списке она стояла не одна.

Всю эту неделю Стихоплёт учился стоять.

Триста лет он стоял в нише, и ниша держала ему спину, а створки заслоняли от ветра. Теперь он стоял между створок, в самом проёме, на сквозняке, который шёл с дороги, и ветер обходил его с двух сторон, как столб. К третьему дню на нём был иней. К четвёртому на него сели голуби.

Голуби жили на старой голубятне над северным крылом, и до сих пор камень их не занимал: в нишу не сядешь, там фонарь. В проёме камень стоял неподвижнее любого карниза, и голуби это оценили. Первый сел на плечо. Второй на голову. К полудню их было шесть, и они сидели на нём с подветренной стороны, нахохлившись, как на печной трубе. Он стоял и терпел. Шевельнуться заставе, надо думать, было недостойно, а сказать голубям, что они входят впервые и им положено приветствие, он не мог. Голубей он не рифмовал никогда. Или рифмовал, но не при ней.

— Раз он их терпит, пусть хоть сытые будут, — объявила Тай и раскрошила по черте хлеб.

Голубей стало девять.

Вот теперь он точно застава. Ни одна застава без голубей не обходится, я по городу знаю.

На пятый день к воротам пришло занятие.

Виерна привела второй курс Тени, всех, кроме Айры: та и так была тут. Остановилась в трёх шагах от черты, где снег ещё не утоптали. Занятие называлось «след». Айра поняла это раньше, чем Виерна открыла рот: Виерна весь путь смотрела под ноги камню, на снег. На снег перед камнем никто, кроме неё, все эти дни не смотрел.

— Камень, который триста лет не оставлял следа, оставил, — сказала Виерна, не повышая голоса. — Читайте.

След был: два отпечатка на снегу между нишей и проёмом, глубокие, до чёрного камня, правый и левый. Он прошёл два шага и встал. Снег за эти дни их так и не засыпал, а ветер обходил, как обходил его самого.

— Крошки лежат, — сообщила Ним, для порядка. — Тай крошила, голуби не всё подобрали. Это, вроде бы, тоже след.

— Это след адептки Ру. Читайте камень.

Кейра присела к нише, поднесла ладонь к камню, будто к морочной стене, и заговорила, не оборачиваясь:

— Он не подбирал ногу. Оба следа одной глубины. Так не ходят. Так переставляют.

— Так и есть, адептка. Он не ходил, он переставлял. Что ещё?

— Он не вернётся, — сказала Айра.

Виерна повернула к ней незапоминающееся лицо и подержала паузу, лишние полсекунды.

— Почему?

— След один, в одну сторону. Обратно он не ходил и не собирается. Он вышел не в дверь, он вышел через стену. Через стену уходят те, кто не собирается обратно.

Она не хотела это говорить, вышло само, и Тевр за её спиной хихикнул и извинился. Виерна ничего не сказала. Айра решила, что за такое ставят «прилично», а потом решила, что за такое запоминают, и второе ей понравилось меньше.

— Прилично. Метод засчитан. Занятие продолжается: след лежит до оттепели, читайте его всякий раз, как идёте мимо. Все, кроме адептки Сол: она, я вижу, прочла.

И повесила на столб расписание, рядом со старым. В расписании стояло слово «сессия», а под ним даты, и даты были на той неделе, которой, по слову Ивара, могло и не быть.

— Сессия, — прочёл Отт от Корпуса. — При закрытых воротах.

— Внутри. — Виерна не обернулась. — Мир пережил Совет, куратор Отт. Сорванной сессии он не переживёт.

Из воздуха, у столба, тонко и по делу спросили:

— А если приедут в день сессии? Нам сдавать или смотреть?

— Сдавать, адептка. Смотреть будут они.

Ула из воздуха подумала и, кажется, осталась довольна.

Голубей к вечеру было одиннадцать. Стихоплёт стоял.

На девятый день, как ворота закрылись, до света, она пошла вынуть огарок.

Это она делала каждое утро с лета и ходила туда уже не глядя. Двор ещё не отошёл от ночи, и только у котельной светилось окошко: истопник топил. Фонарь на створке догорал. Она открыла стекло, вынула огарок, тёплый, и уже закрывала, когда камень над ней скрипнул. Не как ставень, а как дверь склепа.

Стихоплёт повернул голову. Первый раз за неделю, первый раз с того утра, когда он велел вежливым убираться и глядел поверх её головы на дорогу. Теперь он глядел туда же, только голова сама пошла за глазами, медленно, со скрипом. Голуби снялись с него все разом и ушли под крышу. Айра посмотрела туда, куда смотрел он.

Из тумана шла колонна.

Впереди шли кареты: тёмный лак, гербы на дверцах, и гербов она насчитала девять, прежде чем сбилась. Гербы она знала по каретам с первого своего дня, а вот так, все сразу, по одной дороге, не видела ни разу. По обе стороны карет серые плащи, пешком, по двое. Подвод за каретами не было, она проверила дважды: ни шатров, ни дров, ни котлов. Одни кареты, будто приехали к обеду и к вечеру уедут.

Тай встала рядом, прямо из кухни.

— Гости, — определила она. Пар от неё шёл, как от котла. — Марга обрадуется. Сколько их?

— Девять. Потом сбилась.

— Марга не собьётся.

Колонна шла шагом. Она была ещё далеко, и туман держал её наполовину, а первый герб Айра уже различала и не стала его разглядывать. Она стояла с огарком в руке, тёплым, и держала его, как держала в то утро фонарь: будто он мог убежать.

Неделя. Ивар говорил: может быть, две. Вторую они, похоже, решили не тратить. Родители приехали. А я всю неделю считала суп. Ладно. Их, выходит, тоже посчитаю. Подвод нет, дров нет: значит, приехали говорить. Пусть говорят. Ответ у нас один, и они его слышали.

Глава 13. Слово Совета