— Заноси, — разрешила она.

Считали до полудня, тем же порядком: ключ, ладонь, горох на зуб. Соль Скарб не открыл: соль была у Марги, и к соли Марга никого не пускала с первого же мешка, что привёз возчик Гурт. Дрова считать было незачем: их Ивар наколол на глазах у всех.

К полудню у Айры была цифра, прямая, без скидки: до весны хватит. Всем, кто здесь, и ещё останется. Она выложила это вслух, прямо в коридоре, и голос у неё вышел скучный, как у скупщика, который называет цену ниже, чем думает.

— Если никто не приедет есть.

— Приедут, — отозвалась Тай, и тревоги в этом было не больше, чем в «ужин будет». — Их же кормить придётся. А если их целый двор?

И завязала мешок с горохом своим узлом, таким, что чужой не развяжет.

Ставка была простая, и Айра проговорила её себе на лестнице, пока шли наверх. Совет приедет и скажет: по домам. Ответ у академии один, и он не в уставе, он в котле у Марги. Значит, сегодня они считали не мешки. Считали, сколько раз академия может сказать «нет», прежде чем кончится суп. Выходило, что много. Выходило, что до весны.

Верен на лестнице всё-таки вынул карандаш. Записал на листе одно слово и показал ей: «Много».

— Это не опись, — объяснил он. — Карандашом заметка. Запись у меня отберут, заметку нет.

Вечером свечу нести было некуда.

Она дошла с фонарём до ворот, как ходила с лета, и остановилась перед проломом. Ниши не было. Была дыра, а в дыру свечу не ставят. Крюк, сорванный вчера со стены, лежал наверху, в её ящике смотрительницы, погнутый, и толку от него было, как от вчерашнего дня.

Серак поднялся из мастерской сам, что случалось с ним не чаще, чем со Скарбом. Он принёс кованый крюк, новый, и посадил его на прут створки, рядом с гвоздём, на котором со вчерашнего полудня висел лист Отта: «Хода нет». Потом взял у неё фонарь и повесил, и фонарь встал, как стоял всегда, только не в нише, а на самих воротах. Свет от него лёг на каменный сапог, на черту у ворот, стёртую подошвами, и на снег дороги.

— На ветру, — усомнилась Айра.

— Стекло. Не задует. — Серак качнул крюк, проверяя. — Пролом я мерю. Скарб велел: ему нужна ширина, сколько камня класть.

Серак размотал нитку с узелком и заговорил в пролом, который мерил:

— Крышка на коробе скрипнула, когда тебя тянули. С другого края: не с того, что к двери, а с того, что к воротам. Первый раз не к двери.

— Он знал?

— Крышка знала. Я по скрипу и понял. — Серак смотал нитку. — Те двое, что при коробе, не повернулись. Им ты не нужна. Им нужен тот, кто придёт. А головы у них за два дня ещё на две нитки выше. Я мерю.

Куда это девать, она не знала, и положила в ящик, к погнутому крюку. Крышка на коробе сама не скрипит: на ней, сколько Айра помнила, сидел Кот. Значит, это Кот повернулся к воротам, когда её тянули, и это было больше, чем он делал для неё за всё время, не считая того, что жил. Она решила ему об этом не говорить: он бы отвернулся.

Академия перебиралась к печам сама, без всякого приказа. Клинок перетащил тюфяки в нижнюю тренировочную, где не дуло, и Брек разрешил это одним словом: «Достаточно». Дворня перешла ночевать к котельной. Архив остался где был, только громче: невидимым зябко так же, как всем, только видно это меньше.

Ивар с утра до темноты стоял при поленнице.

Не колол: всю стену до пояса он наколол в один день. В то утро, когда она уходила к воротам с узелком, он ударил один раз, и с тех пор топор висел под навесом на гвозде: повесили на ночь и больше не снимали. Теперь он укладывал. Который день подряд он брал полено с земли, глядел на него и клал под навес, в клетку, комель к комлю. Стена дров на глазах превращалась в поленницу, ровную, как строчка у Верена. Адепты ходили мимо и не останавливались. Ректор с топором был зрелище, а человек, который складывает дрова, зрелищем не был. Айра подумала, что он, поди, на это и рассчитывал.

Она подошла под вечер, с двумя поленьями, взятыми с земли: с пустыми руками к нему ходить она разучилась ещё осенью.

— Куда?

— Наверх. Комлем к стене.

Она положила, он поправил, на палец. Потом он взял следующее, и она взяла следующее. Какое-то время они клали дрова и молчали. Молчание было рабочее, не то, другое, в котором она стояла у ворот с фонарём в то утро, когда камень не выпустил её за черту. Пахло смолой и морозом. Поленья стучали друг о друга сухо, как палки в вязанке.

— Скарб посчитал, — начала она с дела. — До весны хватит.

— Кому?

— Всем, кто здесь.

— Вы считаете как воровка, адептка Сол.

Она чуть не уронила полено.

— Я и есть воровка.

— Я знаю. — Ивар положил своё, комлем к стене. — Воровка считает то, что есть, и прикидывает, сколько можно унести. Это хороший счёт. Он неполный. Считайте честно: с теми, кто приедет.

— Тай так и сказала.

— Адептка Ру видит дальше, чем кажется. Ей просто некогда.

Он вытер ладони о полы, смола осталась где была, и оглядел поленницу: работа была такая, что от неё можно оторваться. Айра поняла, что сейчас будет разговор, тот, обещанный, и что он его, похоже, готовил: у него было лицо человека с заготовкой.

— Первое: где мы, — начал Ивар. — Зиму я вам обещал. Зима вышла короткая. Вот что в ней есть.

Он взял с земли полено и положил на снег отдельно, у ноги.

— Это дома, которые охотятся. Куратор Дейрус говорит за них. Им надо, чтобы такой крови, как ваша, не было вовсе. Нигде. Ни в вас, ни в ком.

— Это он прислал этих… вежливых?

— Он подписал. Ему велено.

Второе полено легло рядом с первым, не касаясь.

— Это дома-сторожа. Они стерегут не дверь, адептка Сол. Стерегут Парный Знак: два камня, которые не разнять. У Совета он зовётся вещью, потому что имени ему не положено: о чём нельзя говорить, то не называют. Его зарыли под академией и заперли под две руки, а сторожить поставили семьи, у которых своей пары уже не было: то, что заперто под две руки, доверяют стеречь тому, у кого одна. За сторожей говорит Никандр, а за ним стоит дом Кер и те, кто с ними. Кер тоже охотится, только не чтобы извести, а чтобы запереть. Осенью мы эти два камня оттуда взяли. Теперь сторожам надо одно: чтобы их больше никто не сложил вместе. Никогда. Для них вы не кровь. Для них вы ключ. А ключ, который нельзя сломать, закапывают.

— То есть в яму.

— В яму. Совет скажет: на хранение.

Ключи, по её опыту, носят при себе, на шнурке, а закапывают только те, что от чужих замков.

Третье полено он положил поверх двух, поперёк.

— Это мы. Что заперто под две руки, то двумя руками и открывается. Одна ваша, другая моя. Это знаю я, это знает Совет, и это знали те, кто послал за вами двоих вежливых. Первым надо, чтобы вас не было. Вторым надо, чтобы вас не было рядом со мной. И тем и другим нужно одно: чтобы нас с вами не было рядом с Парным Знаком.

— Вы второй раз говорите «нас с вами». Первый был у ворот.

— Я не оговариваюсь.

— Я знаю. Я считаю.

Она посчитала руки. Их было две, и вторая была не её, и за вторую ей было так же страшно, как тогда у ворот, когда он обещал пойти за санями.

— Парный Знак у Серака, — заметила Айра. — Тот, из-под академии, за которым осенью приезжал Совет. В коробе, под крышкой.

Про Кота она не прибавила: Кот Совета не касался.

— И при двоих каменных. Да. Там она и будет.

Она посмотрела на три полена в снегу. Две партии и одна пара. Вот и весь Совет, положенный у ноги. Ей вдруг стало смешно, некстати и не по делу: она три года пряталась от людей, которые её искали, а искали её, выходит, две компании сразу, и обе не за тем.

Одни хотят, чтобы меня не было. Другие хотят, чтобы меня не было рядом с ним. Спасибо, конечно. Второе, положим, обиднее.

— Они не будут драться, — продолжал Ивар. — Драться им незачем, у них есть слово. Первое слово будет: академия закрывается, ученики по домам. Второе слово будет хуже. И за детьми они приедут сами. Совет — это и есть родители.