— За полмесяца, — продолжил ректор тоном перечня, — в академии: сменилась власть, улетела библиотека, страж ворот перешёл на прозу, на моём столбе висят два равноправных распоряжения, а лектор Эйн нашёл слушателей, которые не засыпают. По итогам я бы заключил, что без ректора академия живёт значительно интереснее, чем при нём.

— Ученики считают: при вас книги строем летали бы.

— Льстят. — Пауза. — Строем у меня летали бы распоряжения.

Галерея повернула, и за поворотом открылся двор — далеко внизу, в квадрате света, с точкой жестянки у доски. Ректор шага не прибавил. Она — тоже: у этого разговора оставался нерастраченный остаток, и оба это знали.

— В столице, — начала Айра, — я один вопрос поставила в очередь. Ещё на подворье, при пере и медяке. Постоял, не жалуюсь: очередь — наука почтенная, я проверяла. Теперь, я считаю, дошёл.

— Задавайте.

— Вы мне обещали дописывать условия не спеша. Я не торопила: у документа, помнится, нет срока давности. — Она смотрела перед собой, на плиты в косом свете. — А потом в кулуарах я услышала пять слов. «И приложение по адептке Сол». Выходит, наши условия ждут своей очереди — а моё имя тем временем вписали в чужие. Хочу знать, что в той строке. И почём она вам встала.

Ответ пришёл не вдруг. Заготовки на это у него не было — было решённое.

— Приложение существует. Строка ваша, работа моя. Что в строке — не скажу. Пока торг идёт, цену строки не называют никому. Той, чья строка, — первой.

Вот это она поняла сразу и целиком — быстрее, чем согласилась. Наука была её собственная, с рынка. Обидно было по-особому: свою же заповедь получаешь обратно — с чужой руки и по назначению.

— Приняла. Строка постоит. Но учтите: очередь у меня теперь своя, и я в ней письмоводитель.

— Учитываю с осени.

Они прошли ещё пролёт. Внизу, во дворе, беззвучно вспыхивала на солнце жестянка — народ подходил и вносил мнения.

— Есть ещё одно, — сказал ректор.

Это он произнёс иначе — без перечня в голосе. Айра повернула голову.

— Оно не из этих переговоров. Не про свадьбу и не про дом Кер. — Он смотрел перед собой. — Его я скажу, когда смогу доказать. Раньше — нет.

Спрашивать, что это, она не стала — хотя хотелось, ещё как: любопытство село рядом и заскулило. Просто когда человек объявляет свой долг вслух и сам — такого не трясут. Такой заплатит, как только соберёт.

— В очередь, — решила Айра. — Сразу за первым. Пусть стоят рядом — им веселее.

— Разумная постановка.

— Я вообще разумная. Спросите лектора Эйна.

У выхода на двор он остановился — за шаг до солнца, там, где галерея ещё считалась галереей и разговор ещё считался её разговором. Достал что-то из-за отворота и протянул.

Медяк.

Стёртый, тёмный, честный — брат-близнец того, первого, выданного на столичном подворье вместе с должностью.

— Жалованье. Оценщику при доме. По выслуге за квартал выходит медяк.

— У вас в столице квартал — полмесяца?

— Квартал у меня считается по обстоятельствам. Обстоятельства были длинные.

Она взяла — монета прошла из ладони в ладонь, тёплая от его руки, и на половине этого короткого пути перо у рёбер наддало жару — коротко, сверх всякой уже меры, как хлопает заслонкой печь, в которую дунуло из трубы. Айра не повела и бровью. Бровь у неё была воспитанная.

Приехал же. Вот он. Рукой достать. Чего ты?

В дальнем конце галереи простучали шаги — мерные, слоёные, наборного каблука. Оба услышали их одновременно и одинаково: разговор свернулся сам, как сворачивается торговля при страже, без суеты и на полуслове. Ректор выпрямился ещё на градус, хотя прямее было некуда.

— Испытание зачтено, адептка. Не задерживаю.

— Благодарю, господин ректор.

Он пошёл к себе — туда, где его дожидались чужие распоряжения, — а она вышла на двор, где было солнце, жестянка и два равноправных листа на столбе. Медяк лёг в кошелёк из старой рукавицы, к пяти прежним. Перо топило. Она больше не спрашивала чего.

Третий лист повесили к вечеру.

Двор в этот час был полон — самое людное время, между ужином и темнотой, — и свидетелей набралось на три пересказа вперёд. Люди дома Кер подошли к столбу вдвоём, деловито, со стремянкой, которую нести было ближе, чем объяснять. Лист был большой, плотный, белее обоих прежних.

Его повесили не рядом.

Его повесили поверх — поверх обоих распоряжений разом, ректорского и попечительского, накрыв и подпись учебной части, и печать дома, и весь сегодняшний спор о том, чья бумага главнее. Спор кончился без победителя: пришла бумага, которой равенство было не писано.

«Дом Кер и дом Дейн, — стояло на листе, крупно, писарской рукой высшей выучки, — извещают о помолвке. Церемония соединения домов назначена к закрытию весенних испытаний».

И печати. Две.

Лист прочли молча. Потом ещё раз — вслух, вполголоса, по слову. Потом заговорили все разом, и от столба к воротам, от ворот к столовой пошла волна — какая поднимается, когда новость слишком велика для одного двора и ей надо расходиться.

У доски ожила жестянка — часто, звонко, взахлёб. Мнения шли одно за другим и падали всё в одну строку — «в срок». Тевр принимал, не поднимая головы. Мела он не жалел.

— К закрытию испытаний, — прочла Тай. Она стояла рядом, шла по листу третьим кругом, и голос у неё был непривычно тихий. — Это же скоро. Это же совсем…

— Это дата, — сказала Айра.

Слово вышло сухое, оценщицкое, а другого у неё сейчас не нашлось. Даты она уважала всю жизнь: дата — это когда известно, сколько осталось. Всю зиму свадьба была погодой — вроде идёт, вроде будет, вроде не сегодня. Теперь у погоды стоял срок, печать и писарская рука высшей выучки.

Она посчитала до закрытия испытаний — привычно, само посчиталось. Вышло мало.

Ничего. Мало — это не пусто. Хорошая кража и делается быстро: это плохие готовят годами.

Столб стоял в последнем свете, белый лист горел на нём свежей заплатой, а под листом, невидимые теперь, висели наравне два распоряжения — про испытания, которые продолжатся, и про опись, которая всё сосчитает.

Осталось выяснить, которое из них переживёт эту свадьбу.

Глава 14. Смотрины

Дары въехали в академию молча.

Обоз дома Кер показался на подъёме с утра — четыре крытых воза, добрых, тяжёлых, при людях в тёмно-зелёном, — и народ, высыпавший смотреть, приготовился к главному. Страж молчал со вчерашнего дня, это знали все, — но одно дело водовоз, рассуждали в толпе, и совсем другое свадебный обоз: на такое очнётся и камень. Ему же самому эту строфу и заказывали. Спорили только о том, на сколько строк он расщедрится.

Ворота промолчали.

Обоз прошёл под аркой в такой тишине, что слышен стал скрип осей — обычный, деревянный, сиротский скрип, которому в этих воротах отродясь не давали звучать одному. Страж стоял, как стоял со вчерашнего дня: голова чуть склонена, каменные глаза без зрачков смотрят в никуда. Он искал рифму. Всё остальное могло входить и выходить, как хочет.

Толпа проводила обоз молчанием — не своим, заёмным, — и осмысляла увиденное. Свадебный обоз, которому загодя заказали встречную строфу — по чину, с обоими домами, — вошёл в ворота, как входит на двор телега с дровами.

— Это как же понимать? — вполголоса спросили в толпе.

— А никак, — ответили рядом. — Понимать — это к воротам. Ворота заняты.

Вслух это первой назвала Адалис Кер.

Она вышла встречать обоз — прямая, в дорожном тёмном, перчатки в одной руке, — остановилась у арки и подняла глаза на молчащий камень. Постояла. Потом повернулась к матери — Альена Кер шла следом, с папками, в сером — и произнесла тоном, каким оглашают запись в книге:

— Обоз вошёл без приветствия. Первым за триста лет. — Пауза, точно отмеренная. — Обряд начат с нарушения, и нарушение — не наше.

— Я полагаю, — отозвалась Альена Кер, — это несущественно.