— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю. — Он посмотрел на неё с достоинством человека, которого зря заподозрили. — Я его не украл. Кто расписался — тот взял на время. Кто не расписался — тот украл. Разница в одну строку.

И вот тут Айра не нашлась.

Потому что он был прав. Совершенно, до последней запятой прав. Три года она училась не оставлять следов — уходила дворами, вязала узлы, которые развязываются двумя пальцами, и семь раз за вечер проверялась на пустой улице. А он вошёл в архив, взял чужое, оставил след размером с ворота — и вышел оттуда неприкосновенным. Потому что след был правильно оформлен.

Так вот чего мне всю жизнь не хватало. Расписки.

— И что там про приём?

— Всё, — сказал Юст с горечью. — Порядок открытия залы. Порядок расстановки столов. Пункт сорок третий: к назначенному часу быть в зале и выглядеть так, будто стоишь в нём с полудня. Сколько свечей на сажень стены — отдельным пунктом, я проверил, шесть. Кому кланяться первым и на сколько. Даже что делать, если гость упал.

— А если упал?

— Поднять. Но сначала уточнить, чей. Смех в этот момент, кстати, не приветствуется.

Он раскрыл книгу на заложенном пальце, показал ей страницу — Айра посмотрела из вежливости, буквы там стояли частоколом, — и захлопнул.

— А вот чего там нет. Списка представления. То есть список упомянут четырежды: по списку приглашают, по списку называют, по списку кланяются. А кто его составляет — не написано нигде. Ни строкой.

Виерна сказала — не её рукой. Айра знала чьей: ректорской, той, что подписывает здесь всё. А Юст не знал — и дошёл до того же места с другой стороны: с книгой под мышкой и с подписью в чужом журнале.

— Значит, есть свод правил, которого нам не показывают, — заключил Юст. — Я, между прочим, второй месяц собираю доказательства. У меня их одиннадцать.

Двенадцать. Осенью мне выдали в канцелярии книжку в тридцать семь страниц и назвали её полным текстом устава. Верен говорит — семьсот девяносто. Сказать? «Спроси Верена, он их читал». И объяснить заодно, откуда я так хорошо знаю, что Верен читал.

— И что ты будешь делать, когда соберёшь?

Юст задумался всерьёз. Видно было, что вопрос ему понравился.

— До этого я ещё не дошёл, — признался он с явным удовольствием.

Ставки на выпечку к тому часу шли уже вторые сутки и обросли собственным сводом правил, куда более разработанным, чем всё, что Юст искал. Ставили не на вкус — вкус проверить было некому. Ставили на размер: с ноготь, с половину ногтя, с медяк. Отдельно шёл спор о начинке, отдельно — о числе штук на человека, и один второкурсник с Архива держал на этот счёт таблицу, которую отказывался кому-либо показывать, ссылаясь на чистоту наблюдения.

К обеду выяснилось, что двое из спорщиков вообще никогда не были уверены, что выпечка существует.

Это ничего не изменило. Ставки только выросли.

Форму она достала перед самыми семью — и обнаружила на ней Кота.

Он лежал точно посередине, поперёк разложенной формы, всей своей тушей, и по тому, с каким удобством он лежал, было ясно, что форму сюда постелили для него.

— Это парадное.

Кот не шевельнулся. Слово «парадное» не входило в число понятий, которыми он оперировал.

Сгонять его она не стала — сгонять его она пробовала однажды и вынесла из этого опыта уважение к чужой массе. Она просто села рядом на кровать и стала ждать, и он ушёл сам, когда счёл, что достаточно, — перетёк на подушку, оставив на тёмно-синем сукне отчётливый тёплый контур себя.

Контур был в шерсти. Чёрной, короткой, обильной.

— Ты понимаешь, что меня сегодня будут разглядывать?

Кот понимал. Кот считал, что теперь есть что разглядывать.

Тай пришла за четверть часа до колокола — проверить, что подруга не собралась идти к Совету в чём была, — и, увидев форму, только вздохнула и взялась ладонями.

Она вела ими по ткани сверху вниз, разглаживая рукава, и от жара шерсть сворачивалась в невесомые катышки и осыпалась на пол, и Тай их не видела, потому что видеть было нечего: шерсти не бывает у кота, которого нет. Она просто гладила форму, довольная работой, и говорила при этом что-то про то, что рукав всё равно короткий и что зимой это даже хорошо, зимой рукав должен быть коротким, чтобы не лез в чужие тарелки.

Айра сидела и смотрела, как её подруга работает в двух ладонях от огромного кота.

— Готово. — Тай отступила и оглядела результат с гордостью мастера. — Теперь ты выглядишь как человек, у которого есть одна форма, но зато чистая.

— Это лучшее, что мне говорили за неделю.

— Я знаю. Я старалась.

От ладоней на плечах остался тёплый след, как от утюга, только живой. С этим теплом Айра и поднялась к семи на второй ярус Корпуса.

Внесли в список, значит. Осталось выяснить, в какой именно.

Глава 10. Приём

Малая зала оказалась длинной комнатой в свечах. Окна в две стороны: с восточной, в мелких переплётах, лежал двор — синий, вечерний, со шляпками снега на столбах, — а с западной начиналось озеро — чернота, аккуратно обрезанная подоконником. На эту сторону Айра старалась не смотреть: эта вода ей не понравилась с первого раза, а чем именно — она так и не выяснила.

Стульев в зале не было. Приём стоячий: гости, которым не на что сесть, устают вовремя и расходятся сами. Придумал это кто-то настолько гениальный, что наверняка опередил своё время.

— Сто шестнадцать, — сказали ей в спину.

Верен обнаружился у чайного стола — привалившийся к стене, со стаканом в обеих руках, каким держатся не за питьё, а за поручень.

— Свечей, — пояснил он. — Я считал, пока вносили. Сто шестнадцать, и ни одной в шандале, все в плошках. На случай, если кто-нибудь всё-таки загорится.

— Ты меряешь Совет в свечах?

— Я меряю всё, до чего дотянусь. — Он подумал и прибавил честно: — Иначе мне тут нечем заняться. Я на приёмах стою у стены и считаю. Меня за это ни разу никто не поблагодарил, а между тем я один в этой зале знаю, сколько чего внесли. И сколько вынесут обратно.

— Не хвастайся. Тут полкомнаты считает лучше тебя. Просто они считают чужое.

Сидячее место на всю залу отыскалось одно-единственное — широкий подоконник восточного окна, и его, целиком, занимала Дисциплина. Кошку ректора не смущали ни Совет, ни столица: из всех собравшихся приглашение, похоже, было только у неё.

К подоконнику примерился пожилой преподаватель — ему нужно было всего лишь пристроить стакан.

— Я на минуту, — объяснил он кошке.

Дисциплина приоткрыла один глаз. Стакан вернулся в руку сам — без единого слова с её стороны и с одним извинением с его. Остаток вечера преподаватель держался от восточного окна на том расстоянии, какое держат от собак с устоявшейся репутацией.

— Первый, — отметил Верен с удовлетворением человека, у которого пошла статистика.

Вдоль окон стояли три высоких стола: горячее вино, чай, и на серебре — та самая выпечка, мелкая, уложенная горками. Пахло воском, вином и корицей — чужой, казённой, не той, что у Тай, — и над всем этим стоял гул зала, где каждый говорит негромко и все вместе получаются громко.

А за восточными стёклами, со стороны двора, копились огоньки. В залу их не позвали — обошлись свечами, — и артель висела снаружи, у самых стёкол, полным составом: смотрела, как горят чужие.

Семь часов настали где-то по дороге между галереей и первым поклоном. Пункт сорок третий сегодня, выходит, исполнялся всем залом сразу.

Народу набралось — не протолкнуться, и Айра, по привычке, которой не выбирала, пересчитала. По головам, как учила улица: полсотни и ещё девять. Свиту куратора она отдельно свела в столбик — шестеро и писарь, все на месте, — и мысленно доложила Ним: приехало сколько объявлено, никто не размножился.

— ...столица совершенно спокойна, — говорили слева, у чайного стола.

Говорил магистр Ольдер — худой, сутулый, с вечно склонённой набок головой: так удобнее читать через чужое плечо то, что тебе не полагается. Вокруг стояли трое преподавателей и слушали так, как слушают сводку о погоде в чужом краю.