Айра не взяла. Прочла с его руки — медленно, потому что читала она медленно и стеснялась этого не настолько, чтобы показать.

Шестое. А Дайн умер в ночь второго.

— Сходится. — Никандр сложил лист. — Правда, наполовину: до первой смерти меня здесь не было, а до второй уже был. Это вы тоже посчитали?

— Посчитала.

— И что вышло?

— Что вы могли бы убить одного. Но не обоих.

В пустом переходе это прозвучало гораздо громче, чем ей бы хотелось.

О. Прекрасно. Сегодня я обвинила куратора Совета в убийстве. Что там дальше? Поджечь западное крыло?

Никандр не рассердился. Он убрал сложенный лист за отворот и только потом ответил.

— Хотите вторую половину? Я хожу по вашей академии ночами. Один. Каждую ночь. Меня даже пару раз приняли за одного из местных призраков, хотя, признаюсь, я думал, на мне слишком много одежды для подобного.

Айра не ответила. Вчерашний урок обещал, что за такое молчание с неё что-нибудь да возьмут. Она решила, что переживёт.

— Днём здесь всюду люди, — продолжил Никандр. — А мне нужны не люди.

— Вам нужны места.

— Мне нужны места.

Он двинулся вдоль перехода. Она пошла рядом — не из вежливости: просто она сама себе выписала приглашение, а Никандр не возразил.

— Нижний зал на ночь запирают, — сказала она. — Иллюзорную.

— Запирают. Я был там дважды. Пусто, холодно и пахнет горелым. — Он сказал это буднично, как называют улицу. — На третий раз меня остановили.

— И?

— Предъявил бумагу. Мальчишке из стражи, тому, с обмороженным ухом. Он всё сделал правильно, и мне было за это неловко.

Неловко ему. Знал бы ты, скольким людям я в жизни предъявляла бумаги, которых у меня не было.

— А кому не предъявляли?

Никандр посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось.

— Ректору, — ответил он наконец. — Тот бумагу читать не стал. Обронил: «Я знаю, кто вы» — и пошёл дальше.

«Я знаю, кто вы». Она услышала это, как наяву: ровный голос и пауза на такт перед «кто». Эту паузу она знала наизусть — вместе со всеми её репетициями. Поймала себя на улыбке — не к месту, не по делу. Осадила.

Он помолчал.

— Дело закрыто, адептка. Заключение подписано, семья уведомлена, и открыть его заново я не могу — не по чину.

— А что можете?

— Не заканчивать сверку. — Никандр остановился у поворота. — Пока сверка не окончена, дело числится за мной. Бумага, за которой кто-то ходит, — живая бумага.

А вот это было не глупо. Это было совсем не глупо — настолько, что она поймала себя на кивке и разозлилась на собственный кивок.

— Зачем вы мне это говорите? Второй раз уже.

— Затем, что вас в этих стенах я встречаю чаще, чем стражу. И затем, что человек, который проверяет мою подорожную, полезнее человека, который мне верит на слово.

Он двинулся было вниз, потом обернулся. Пауза перед тем, что он сказал дальше, вышла длиннее всех, что были за этот разговор.

— Его звали Дайн Ир. Я выучил имя в первый же день. Мне не хотелось бы, чтобы к балу его в этих стенах называли «этим».

И пошёл вниз, туда, где двор гремел еловыми лапами.

Айра постояла ещё немного.

Хороший человек. Приятный, честный, работает ночами, помнит имя убитого мальчика и сам суёт тебе под нос свою подорожную.

И ходит ночами. Один. Везде.

Глава 19. Третья закуска

Она бы и не оказалась на верхней галерее, если бы не Тай, которой понадобилось посмотреть, «как тут всё разукрасили», и которая тащила Айру за рукав, не допуская мысли, что развлекается тут она одна.

Так что на бархатный шнур они смотрели с двух шагов, из-за угла, вместе с половиной академической прислуги, которой тоже было интересно.

Шнур был натянут поперёк лестницы на две медные стойки — тяжёлый, вишнёвый, с потёртой кистью, — и означал он именно то, что означал: дальше гостевые ярусы, дальше не всем.

Перед шнуром остановился человек со списками и посмотрел на кисть недовольно.

Айра узнала его раньше, чем он повернулся: та же спина, та же манера держать бумаги на весу и загибать им углы. Вчерашний. Тот, у которого «с мальчишкой этим, считай, повезло».

— Так, — сказал он лестнице, шнуру и всем, кого это могло касаться. — Завтра прибывает лорд Мат. Мне нужно наверх: самому всё пройти, проверить и разметить, кому где стоять, кому откуда смотреть. Уберите это.

Под «этим» разумелся шнур.

— Шнур висит по регламенту. — От стены отделился смотритель — немолодой, сутулый, с чистым полотенцем через плечо, будто собрался в баню и по дороге застрял тут лет на двадцать. — Вам бы жетон, господин.

— Есть у меня жетон. — Приезжий, не глядя, хлопнул себя по груди — туда, где под воротом полагалось жить шнурку. — Ношу, не снимая.

— Показать бы, — вздохнул смотритель.

— Я здесь третий день, — объяснил приезжий тоном, которым объясняют очевидное несообразительным. — Меня в лицо знает половина Совета.

— Как вам угодно, — не стал спорить смотритель и полотенце с плеча снял.

Приезжий шагнул за шнур.

Айра потом много раз прокручивала это в голове и всякий раз убеждалась, что ничего страшного там не было. Не грохнуло. Не сверкнуло. Не завыло. Даже не взвизгнуло.

Просто в галерее вдруг стало пахнуть кухней.

Хорошей кухней: горячим маслом, луком и мясом, близким к готовности. Запах был такой уютный и такой не отсюда, что Тай рядом сглотнула.

А человек за шнуром начал делаться круглее.

Не меньше — вот что было страшнее всего. Рост при нём остался весь, до последнего вершка. Просто человека в этом росте становилось меньше, а тефтеля — больше.

Он ещё успел обернуться — недоумевая больше, чем пугаясь, — и сказать «позвольте», и «позвольте» вышло у него уже не совсем словом. Дальше смотритель, который, судя по всему, стоял тут именно на такой случай, коротко ругнулся, поднырнул под шнур, ухватил гостя поперёк и выдернул обратно.

На эту сторону приезжий вернулся уже… не то чтобы человеком.

На эту сторону вернулся тефтель. Большой, в человеческий рост, гладкий, с поджаристой глянцевой корочкой — и пах он так, что сглотнула уже вся галерея, включая тех, кто только что позавтракал. Где-то в глубине этого великолепия предполагался человек.

— Полотенце! — заорал смотритель. — Второе давай, он горячий! И носилки! И кто-нибудь пусть сбегает в лекарскую, скажет — опять!

Тай смотрела во все глаза.

— Он что, — выговорила Тай с чувством, — тефтель?

— Частично.

— Насколько частично?

— Тай.

— Я спрашиваю из сострадания, — обиделась Тай.

Уносили его быстро и умело — на носилках, вчетвером, подпихивая полотенцами, чтобы не обжечься, и накрыв сверху ещё одним. Из-под верхнего полотенца доносился слабый, полный достоинства звук, который очень хотелось назвать возмущением, — и Айра решила, что назовёт, потому что человек имел на это полное право. Наверное.

Запах жареного лука держался в галерее ещё долго.

— Третий на моей памяти, — сообщил смотритель, сворачивая полотенце. — Первые двое тоже говорили, что их знают в лицо.

Нет, я честно думала, что это очередная бредовая шутка.

— Он же не умрёт? — спросила Тай.

— Не умрёт, — ответили сзади. — Лекари снимут с него чары, и всё будет хорошо. Только неприятные воспоминания.

Ректор стоял в трёх шагах, в своей вечной чёрной мантии, застёгнутой на всё, что застёгивается, и смотрел не на носилки, а на шнур — точнее, на медную стойку, к которой шнур крепился, — так, будто стойка была ему что-то должна.

— Дня два, — уточнил он. — Может, три, если будет спорить с лекарем. Он производит впечатление человека, который будет спорить с лекарем.

— Будет, — согласилась Айра.

— Надо нам уже наконец откалибровать эти чары. Третья... — Пауза была та же, что всегда: короткая, аккуратная и очень слышная. — ...закуска за последние пятнадцать лет.