Спорить Айра не стала.

— Ты только это… — Он замялся. — Если что-то узнаешь про эту штуку, скажешь? Мне не для того, чтобы разболтать. Мне для полноты.

— Скажу.

— Тогда я тоже. — Он заправил шнурок под ворот и пошёл прочь, чеканя шаг.

Айра посмотрела ему в спину. «В галерее вчера мерили пол» стоило дороже всего, что она добыла за сегодня, — и он отдал это даром, довеском, между стучащим хранилищем и загустевшим взваром.

К обеду про это будет знать половина курса. К ужину — вся академия. К ночи в истории заведутся подробности: что за штука, чья она и что сказал ректор, когда её увидел.

Самое удобное в этом слухе было то, что начальству его не перескажут: кто же начальству пересказывает начальственные тайны. А вот убийце — перескажут обязательно.

Прости, Юст. Ты у нас единственное, что работает без сбоев.

А про галерею она подумает после практикума.

Практикум иллюзий шёл в подвале Тени, в длинной комнате с низким потолком, где пол был холодный, как взгляд декана, а по стенам стояли пустые рамы: в них полагалось вешать морок и держать его столько, сколько получится.

В дальнем углу под потолком висел чужой — прошлогодний, ничей. Кто-то не убрал за собой, а он прижился и с тех пор изображал не пойми что: не то куст, не то сидящую собаку. Первый курс его подкармливал, подтягивая узлы, когда провисал, а Виерна которую зиму подряд делала вид, что не замечает в своём подвале лишней собаки в форме куста.

У всех была рама. У Айры — руки.

Осенью, на первом показе крови, она развела ладони и позвала, и нить не пришла. С тех пор они с нитью держались этого уговора и ни разу его не нарушили. Кеонис тогда не стал делать сочувственное лицо. Он просто перевёл её с крови на руки: раз канал спит, пусть учится хват, а проснётся канал — хват уже будет готов.

Наука была знакомая. Кошели её когда-то тоже учили резать сперва по воздуху — до мозолей. Живой кошель пошёл потом.

Третий месяц она работала пустыми ладонями.

Смешное было в другом. Чужая работа лежала перед ней вся, до последней петли: где узел затянут туго, где хитрый перехват, где сосед схалтурил и надеется, что не заметят. Шов она видела раньше, чем его успевали положить. А руки этого не умели — и оттого, что глаз убегал вперёд, хват срывался на середине.

— Опять, — не оборачиваясь, бросила Ним. — Пятый.

— Я считаю сама.

— Плохо считаешь.

Ним, проходя мимо, сунула ей в ладонь катышек воска.

— Пальцы скользят. Потом вернёшь.

Откуда в подвале Тени воск, Айра спрашивать не стала. У Ним — есть. Этим в академии объяснялось больше, чем уставом.

Кеонис подошёл, когда она сорвала в шестой раз и как раз прикидывала, нельзя ли уронить это дело так, чтобы выглядело нарочно.

— Не отпускайте на середине. — Он встал рядом вполоборота, так что смотреть приходилось не на него, а на его руки. — Вы доводите до середины и бросаете, потому что вам уже видно, что криво. Дайте руке быть кривой.

— Зачем мне кривая?

— Сначала учимся ползать, а только потом ходить. Не наоборот.

Он поднял ладони и повёл узор медленно, напоказ, раскладывая движение по узлам. Айра пошла следом — пустыми.

Два пальца ведут, третий держит. Тут не тянуть — тут только держать. Она прошла перехват, который вчера рассыпался, прошла ещё один, и ещё, и вдруг обнаружила, что не думает, куда смотреть: руки шли сами, а глаз наконец плёлся сзади, где ему и место.

— Двенадцать узлов, — насчитал Кеонис. — Вы начали раньше, чем сами заметили.

Он улыбнулся — коротко, без всякой цели, — и тонкий шрам на его верхней губе двинулся вместе с улыбкой.

— Хорошая работа, адептка Сол.

И пошёл дальше, к Юсту, у которого морок не сползал, а, наоборот, разрастался и уже занял две соседние рамы.

— Адепт Юст. Ваша натура выходит за раму.

— Это уже не натура, — гордо сообщил Юст. — Это обобщение.

Айра осталась стоять с пустыми руками.

Странная штука. За четыре с лишним месяца в этих стенах её работу хвалили дважды. Один раз — мастер Брек, коротким «толково», от которого она потом полдня ходила прямее обычного. Второй — вот сейчас, и не за морок, которого у неё нет и не будет, а за хват, которого, кроме неё самой, никто и не видит.

Был, положим, и третий раз. Только ту похвалу пришлось откапывать из-под трёх слоёв канцелярии, и поняла она её к утру следующего дня, и то не наверняка.

Ни одному из троих с этого ничего не причиталось.

Может, у меня просто редко выходит что-то толковое, — подумала она ненароком, но быстро отсекла. — А может, я просто воровка: просочилась в эту академию и прикидываюсь магом, коим не являюсь. Одно из двух, Айра, одно из двух.

В соседней раме чей-то морок сполз и лёг на пол складками.

Ним поймала её у выхода — на ходу, не останавливаясь.

— После ужина. Не забудь.

Юст догнал её на лестнице сам, без приглашения. После утреннего «только между нами» он, кажется, считал себя при деле — и, если по совести, был прав.

До нижней галереи они не дошли.

Внизу через двор, никем не преследуемый, полз ковёр — тот самый или уже следующий. Курс он держал на кладовую. Погони не было: то ли сдались, то ли пересменка.

В переходе над западным двором их обогнали двое из свиты лорда — из тех, что третий день готовили приезд, — шли быстро и говорили громко, как говорят там, где стены, по их мнению, не в счёт. Один нёс списки на весу и загибал им углы — так носят бумаги люди, которым важнее выглядеть занятыми, чем быть. Второй кивал в такт, как кивают тому, от кого зависят.

— …а с мальчишкой этим, считай, повезло, — донеслось. — Дело закрыли до приезда лорда: несчастный случай, бумага подшита. Обошлось. Вы представьте, если бы оно всплыло на неделе визита.

Юст рядом сделался очень плоским и очень незаметным. Айра успела подумать, что осенью он бы ещё и переспросил.

За приезжими шёл Никандр.

— Повторите, будьте добры.

Сказано было вежливо. До того вежливо, что человек со списками остановился и обернулся с готовой улыбкой.

— Простите?

— Что именно обошлось?

Улыбка постояла ещё пару секунд, сообразила, что её никто не поддержит, и ушла.

— Я имел в виду сроки, господин куратор.

— Сроки, — согласился Никандр. — Идите, вас ждут внизу.

Приезжие ушли — быстрее, чем шли. Куратор Совета остался в переходе, посмотрел им вслед и поправил перчатку, которая не съезжала.

Ну надо же.

Айра стояла в трёх шагах и держала лицо пустым, потому что за три года усвоила: когда сильные при тебе грызут друг друга, самое умное — сделаться частью стены.

Стеной ей побыть не дали.

— Адептка Сол.

Юст растворился так тихо, что даже она не поймала момента. Растёт мальчик.

— Господин куратор.

— Вы про меня спрашивали.

Не обвинение. Он произнёс это как погоду.

— Позавчера — у писаря в приёмной. Вчера — у младшего из стражи, того, что с обмороженным ухом. Оба раза одно и то же: когда именно я приехал.

Спрашивала она, положим, не так. У писаря — про сани: чьи это который день стоят у конюшни и не пора ли им уже честь знать. У стражника — сперва про ухо, сочувственно, и только тремя шагами позже, уже уходя, — давно ли свите носят воду по утрам. Оба раза — скучно, между делом, по всей выучке.

И оба раза, выходило, её срисовали.

Айра прикинула, какая из четырёх заготовленных дорожек из вранья тут годится.

Не годилась ни одна.

— Спрашивала.

— Думаю, вы бы сэкономили порядочно времени, если бы просто спросили у меня самого. — Он сунул руку за отворот и достал сложенный лист — не из папки, из внутреннего кармана, где такие бумаги держат люди, привыкшие, что их спрашивают. — Подорожная. Выехал из столицы третьего, трое суток в дороге, в ворота въехал шестого поутру. Печати две: губернская и здешняя. Здешнюю ставил ваш смотритель ворот, он же вносил меня в книгу. Проверьте, я подожду.

Он держал лист развёрнутым, на весу, и ждал.