Альена посмотрела на двери, как утром на лёд у ворот.

— Крыло Архива закрывается. До выяснения.

— Оно закрыто, госпожа попечительница, — ответили из-за дверей. Голос был девичий, мягкий, и в конце у него был завиток, как у подписи. — Мы внутри. Спасибо.

Веста, разумеется. Ни одно крыло в академии не умело закрыться так, чтобы за дверью не оказалась Веста Ланн и не сказала спасибо. Как она это делает, Айра давно перестала спрашивать. Она просто считала, который раз за зиму Веста оказывается по нужную сторону закрытой двери, и двери в этом счёте проигрывали.

— Кто говорит?

— Адептка Ланн. Мы не считаемся, госпожа. Нас считал Совет. Ему не понравилось.

— До выяснения, — повторила Альена и пошла дальше.

Отт что-то вписал. Что можно вписать в лист про дверь, за которой говорят «спасибо», Айра не знала и спрашивать не собиралась.

Дальше по коридору была дверь лектория, открытая, и оттуда шёл голос, с которого, по слухам, вычитали из жалованья каждое слово. Восс читал первокурсникам кровь. Айра остановилась в дверях на секунду, как останавливалась в свою первую осень: это был единственный предмет, где она слушала.

— …кровь запирают, — говорил Восс, не поднимая глаз от своего листа. — Кровь отпирают. Кровь считают. Всё это делают другие. Сама кровь не умеет ничего из перечисленного. Записали.

Первокурсники записали. Восс поднял глаза, увидел в дверях попечительницу в сером и куратора с листом, и лицо у него не дрогнуло.

— Попечители в мою лекцию не входят, — сообщил он листу. — Пишите дальше.

И они прошли мимо, и Айра за ними, и попечительница в первый раз за день не сказала «я полагаю».

На галерее второго этажа их встретил лорд Веллин. В лисьей шубе, в серых носках, с миской в руке: обед ему выдавали по часам, и он к этому привык. Он увидел госпожу Кер и поклонился ей через галерею, как через стол на созыве: с краю, но по чину.

— Лорд Веллин.

— Госпожа Кер.

— Совет полагает, что вас держат в корыте. Связанного. В холодной воде.

— Держат, — подтвердил лорд. — Я не спорю. — Он подумал и, поскольку про удобства не врал никогда, прибавил: — Но не в корыте. И не связанного. И вода вполне тёплая.

— На созыв вы не вернётесь.

— Ноги, госпожа Кер. Отнялись да так и не излечились пока. Пятку ещё покалывает. Левую. — Он поглядел вниз, на носок. — Я подзадержусь. Здесь кормят по часам.

— Я так и передам. — И Альена пошла дальше.

Лорд смотрел ей вслед с миской в руках и с лицом человека, которого только что переписали из героев обратно в лорды и который ничего против не имел ни там, ни там.

Стул, который голосует. Сегодня за обед.

У лестницы Альена остановилась, и Отт остановился на шаг позади, с листом наготове. Дисциплина спала на подоконнике и на попечительницу не поглядела: суд, как и всё остальное, её не касался.

— Запишите, куратор Отт. Защитник лорда Дейна на суде: куратор Валь-Т.

— Он у меня по графе «прочее».

— Перепишите. Гарант по адептке Сол: дом Кер.

Отт поднял перо.

— По какой графе, госпожа?

— Заведите.

Отт завёл. Таких слов во дворе не писали с весны, и писал он их так, как пишут чужой почерк: медленно и не своей рукой.

— Срок? — Перо у Отта стояло над листом.

— Когда лорд Дейн будет готов. Куратор Дейрус узнает об этом первым: старший у ворот для того и стоит. — Она поправила перчатку, правую, и Айра проследила за этим движением, как за рукой в чужом кармане.

Обвиняет тот, кому нужна я. Везёт та, кому нужен Парный Знак, и она же за меня ручается. Защищает человек, который умеет колоть дрова, и то через раз. Столица чужая, карета чужая, и ручается за меня чужой дом. Хоть приговор будет наш, целиком и полностью.

В сумерках понесли суп, и стража ела: Дейруса не было, а попечительница на крыльце была не Совет, и лист у старшего про неё молчал.

Ужинали в поварне. Тай сидела напротив, с миской, и глядела в миску по-новому: издалека. Половник лежал на столе. Она подвинула кашу к Айре.

— Не хочу.

— Ты?

— Я. — Тай сама, кажется, удивилась. — Первый раз, между прочим. Запиши куда-нибудь.

Шайза Руввен стояла у печи, спиной, и мешала в котле, и мешать перестала. Не обернулась: только черпак остановился.

Айра взяла миску Тай, потому что чужую кашу она ещё ни разу в жизни не оставила на столе, и понесла обе наверх, свою и эту, потому что нести было надо, а Тай сегодня не несла.

Наверху горела одна лампа, вполсилы. Ивар сидел за столом, и второй стул был на месте, у окна, с осени. Она поставила миски. Одну ему, другую себе, а третьей на столе не было, и он это увидел раньше, чем она села.

— Тай не доела. — Айра опустилась на свой стул.

— Тай?

— Тай. Первый раз. Она велела записать.

Он посмотрел на миску, из которой ел, и на окно, за которым во льду стояла карета, и на Айру.

— Это хуже кареты.

— Хуже.

Она помолчала. Недолго: такое в ней до утра не лежало.

— Стража теперь у Кер. — Это она миске. — Оба каменных повернулись на её перчатку.

— Я видел.

— А короб грел мне руку. — Это уже ему, не миске. — Стража у Кер. А открывать всё равно будем мы. Госпожа Кер это видела, и Серак видел, и это единственное, что у нас сегодня не отняли.

— Не отняли. — Ивар поглядел на её ладонь, ту, что лежала на столе. — Она это себе записала. Я видел и это.

Ели молча, и молчание было сытое, как каша. Она сидела на своём стуле у окна, и ей было видно двор, синий от снега, поленницу, свет в гостевом крыле, где топили, и карету Совета во льду с кучером, которому велели стоять.

— Вы пришли сами. — Он не поднял глаз от миски.

— Миски принесла. Тай не понесла.

— Я заметил, что вы пришли. Что принесли, я не заметил.

Ей стало жарко, как в толпе у ворот в первый день, и кошельки были ни при чём.

Она не ответила. Она доела и поставила миску, и он поставил свою, и слово на сегодня никто не выдавал: вчерашнее ещё не кончилось.

Совет стоит. Карета во льду. Попечительница внутри, с камнем в перчатке. Суд будет, и повезут на него нас двоих, когда мы будем готовы, а когда мы будем готовы, он ответит не один. Стража у Кер, а тепло у нас. Куратора нет, зато есть защитник, и он колет через раз. А Тай не доела.

Утром в дверь смотрительницы постучали. Шайза Руввен стояла на пороге, без половника и без дочери, и на Айру поглядела не долго и не коротко.

— Тай не встаёт.

Глава 24. Донышко

Больше Шайза Руввен не прибавила ничего. Она повернулась и пошла, и Айра пошла за ней: за такими словами ходят следом, не переспрашивая.

Шли через двор, к казармам Клинка. Утро было серое и звонкое, из тех, когда снег под сапогом не скрипит, а трещит. На прутьях у ворот, там, где позавчера грели карету, иней лежал толстый, как мех. Карета стояла во льду, кучер, к слову, спал, и Совет за прутьями ещё не проснулся. Ну и хорошо: смотреть на них у Айры сегодня не было ни одной свободной минуты.

В казармах Клинка с середины зимы не спал никто. Клинок перебрался к печам, в нижнюю тренировочную, ещё на той неделе, когда закрыли ворота, и коридор стоял пустой, гулкий и холодный, как погреб. Никто не спал, кроме Тай. Тай осталась: ей печь была без надобности, она сама была печь, и комната у неё всю зиму стояла тёплая среди холодных, как один живой уголь в остывшей золе.

Айра это знала. Она этого, правда, ни разу не подумала словами. Просто знала, что к Тай всегда тепло, как знают, что вода мокрая, а огонь горячий.

Дверь Шайза открыла молча.

Первое, что Айра увидела, было окно. Узкое, на плац, и по стеклу, по всему, до рамы, шёл иней. Изнутри, в комнате Тай.

Тай лежала под двумя одеялами, своим и материнским, и лицо у неё на подушке было серое. Не бледное: бледнеть Тай не умела, не с её медью. Серое, как остывшая медь. Глаза у неё были открыты. Половник стоял у койки, прислонённый к стене: она его, похоже, поставила ненадолго. Запасной лежал рядом.