— Ты чего в дверях? — спросила Тай. Голос был её, только тихий. — Заходи. Тут не кусаются.

Айра зашла и села на край койки, куда садилась всегда. Койка была холодная. Вот это ей и не понравилось больше всего: не лицо, не иней, а койка. Она за зиму сто раз садилась на эту койку, и ни разу она не была холодной.

— Я не встаю, — сообщила Тай. — Не потому что не хочу. Я пробовала. Три раза. Мама считала.

— Два, — отозвалась Шайза от двери.

— Третий раз я пробовала в голове. Он тоже считается. — Тай повернула голову. — Ты руки-то убери. Холодные.

Айра руки не убрала. Она взяла ладонь Тай, лежавшую поверх одеяла, и подержала. Ладонь была не горячая и даже не тёплая, а обычная, как у всех людей на свете, и от этого делалось так странно, будто держишь чужую.

Как у всех. У Тай — как у всех. Ну нет, так не пойдёт.

— Ты просто устала. — Айра сказала это скучным голосом: скучному верят, а Тай сегодня, поди, поверила бы и не скучному. — Карета. Лёд. Ты полдня карету во льду держала.

— Я карету за час сделала, — обиделась Тай. — Карета — это ерунда. Я вечером есть не хотела. Вот это не ерунда, ты запиши.

— Я записала.

— Куда?

— Сюда. — Айра постучала себя по лбу, как Верен.

Тай оценила это взглядом, с уважением. Потом закрыла глаза, потому что открытыми, видимо, было дорого.

Лекарь пришёл сам, без зова: Шайза, надо полагать, была у него ещё до света. Он был тот же, что и прошлой зимой, старый, лысый, со швами на собственных руках, и принёс корзину. В корзине лежали камни, гладкие, серые, лекарские, с вложенным жаром: такие держат тепло от заката до заката. Айра их помнила. Прошлой зимой они всё утро лежали у Тай под одеялом, и их меняли, и менять было незачем: каждый камень вылезал из-под одеяла таким, каким лёг, тёплым. Жар в Тай тогда не шёл, будто ей его было некуда класть.

Лекарь сунул камень под одеяло, к боку, подержал, глядя не на Тай, а на свои руки, и вынул.

Камень был холодный.

— Берёт, — сообщил лекарь. Он говорил, как в тот раз, короткими рабочими словами, будто и слова у него выдавали по счёту. — В тот раз не брала. Теперь берёт. — Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу Тай, потом к шее, потом отогнул одеяло и приложил к груди. — А не греется. Снаружи холодная, внутри горит. Жар ушёл внутрь. Ран нет, ожогов нет. Так не бывает. — Он помолчал. — У неё, впрочем, так уже бывало. Один раз.

— Встанет? — спросила Айра.

— Встанет. Когда, не спрашивайте: сроки у нас назначает Совет, не я. — Он положил под одеяло ещё два камня и укрыл Тай обратно. — Камни менять, как остынут. Отвар пить. Отвар от всего, от этого, полагаю, тоже. И не спорить.

— Я лежу, — отозвалась Тай, не открывая глаз. — Это не спор.

— С вами я спорить перестал ещё в тот раз.

Он так шутил. Наверное. Тай так и не решила за две зимы, шутит он или нет, а Айра и подавно не собиралась решать это за неё.

Лекарь ушёл с пустой корзиной, и дверь за ним прикрылась аккуратно: у него за зиму все двери закрывались так, чтобы не будить.

Горит, а не греет. Печь, которую закрыли и забыли, жрёт свои же дрова сама, и камни с чужим жаром ей только в топку. Прошлой весной, при лампах, в тот вечер, когда Сарна распечатывали при госпоже Кер, Тай уже выгорала у неё на глазах: ладонь едва тёплая, до донышка, на один вечер. Тай тогда встала и скоро уже кипятила локтем умывальный таз, сама того не желая. То донышко было на вечер.

Шайза стояла у двери с кочергой. Она всегда была с кочергой, и Айра привыкла к этому, как к половнику у Тай. Только сейчас Айра подумала, что кочерга у Шайзы в руке была всю зиму не просто так. Кочергой ходят по печам. По многим печам.

— Мам. — Тай спросила это у потолка. — Кто греет Корпус?

— Я.

— Одна?

— Одна.

— Тогда я встаю.

Она попробовала, и Айра видела, как она пробует: подняла плечи, упёрлась локтем в тюфяк, и всё. Плечи легли обратно на подушку. Тай полежала, глядя в потолок, и сообщила тому же потолку, с достоинством:

— Четвёртый. Тоже считается.

— Лежи, — велела мать, угрожающе перехватив кочергу.

— Лежу. — Тай помолчала. — Я не болею, ты не думай. Я экономлю. Брек бы сказал: экономия движения. — И прибавила: — Там донышко, мам. Я проверяла.

Айра встала, потому что сидеть тут дальше было нельзя: сидеть она умела только над тем, что уже украдено, а тут ещё ничего не было сделано.

— В комнате печь есть. — Печь была: маленькая, в углу, с заслонкой, и Айра за зиму ни разу не видела, чтобы её топили, потому что незачем было. — Я принесу дров.

— Дров нет, — отозвалась Шайза.

— Дрова есть. Я вчера видела поленницу.

Шайза поглядела на неё коротко, будто Айра сказала про эти стены что-то, чего тут не знали только она да кошка.

— Сходи. Погляди.

К полудню академия стояла холодная.

Не так, чтобы люди совсем перемёрзли насмерть: они же были магами, да и печи ещё топились, от холода тут никто не умирал. Холодно было по краям. Айра шла коридором Корпуса. На лестнице, где в начале зимы по инею было видно, куда прошла Тай, иней лежал опять, по всему пролёту, седой и ровный, и полосы на нём больше не было. Никто по нему не проходил горячим. Вдоль стены, по самому инею, шла тонкая дорожка кошачьих лап, и на неё никто не посмотрел: кошка в Архонтии одна, и все знали, чья это дорожка. Знали, само собой, неправильно.

В лектории первокурсники писали в шубах, и пар изо рта у них шёл на бумагу, и чернила, судя по тому, как они трясли перьями, застывали на кончике. На плацу бегал Клинок: Брек, как-никак, придумал против мороза единственное средство, какое знал. На столбе у Корпуса, под расписанием Виерны, под её же «до оттепели», стояла новая строка её рукой, короткая, как всё, что она писала: «Сессия по расписанию. Верхняя одежда допускается».

У колодца Кессельроде бил ведром по ведру. В одном ведре стояла корка льда, и он бил по ней донцем второго, старательно, не глядя по сторонам, и лёд ему не отвечал. Корка треснула, он выбрал лёд руками, голыми, и понёс к поварне, по ведру в каждой руке, как учил Скарб.

Дисциплина перебралась в гостевое крыло. Айра узнала это от Торпа, который шёл навстречу с пустыми санками и сообщил ей это как новость дня. Это, надо думать, и была новость дня: кошка, которая всю зиму держала ректорское кресло, ушла туда, где топят. Над гостевым крылом стоял дым, ровный, сытый, каких над Корпусом сегодня не водилось: попечительнице было положено. Кошка, впрочем, не голосует. Кошка просто знает, где топят.

К поленнице Айра шла за дровами. Просто за дровами: охапку на одну печь, для одной комнаты, на один вечер. Ничего другого она в голове не держала.

И у поленницы остановилась.

Она стояла и смотрела на поленницу, и, если по-честному, смотрела на неё первый раз за зиму. Тай сказала ей это позавчера у ворот: ты на поленницу смотришь так, будто её нет. Она и не смотрела, ну да. У поленницы всякое утро стоял Ивар, без плаща, спиной к воротам, и поленница за ним была просто стеной, к которой он стоял спиной. На стену не смотрят. Смотрят на человека.

Теперь он стоял там же, и клал ряд, и она посмотрела мимо него, на ряд.

Ряд был низкий.

В начале зимы, назавтра после того, как его сняли, он взял топор и наколол за один день стену до плеч. Полтора воза, посчитал тогда Скарб. Она это помнила: она брала из той стены дрова на локоть, к груди, а он стоял с пустыми руками за спиной и смотрел. Стена была до плеч. Теперь стена была ей по колено. Ниже колена, если стоять прямо, а она стояла прямо. Да и не стена это уже. Рядок какой-то.

Как. Как так вышло? Тут же всё время дрова. Их же всё время кто-то носит.

Она стала считать: считать она умела и в такие минуты. Озеро: телега, сухостой с берега, Гурт и Сарн, полная телега, а через пару дней озёрная куча кончилась: она сама видела, как он клал последний ряд, когда двор посинел. Сани, которые они увели от лордов: дрова еловые, сухие, городские, и к полудню сани стояли пустые. Брёвна Гурта с Торпом, целиком, и куча брёвен за один день убыла вдвое, и Кессельроде колол, и Никандр колол, и Торп. Три раза за зиму сюда привозили дрова. Три раза она стояла и глядела, как их складывают, и подавала, и считала: двадцать восемь, двадцать девять. Приход она считала всякий раз. А расход не считала ни разу.