Расход ходил мимо неё каждый час.

Сарн подошёл к поленнице как раз тогда, когда она об этом подумала, будто ждал за углом. Он подошёл, как подходил весь день, всякий день, с тех пор как приехал: ни с кем не заговаривая, взял охапку с верхнего ряда, сколько носят, и повернулся уходить.

— Сколько раз в день? — спросила Айра.

Сарн остановился, и с охапкой ему было неудобно стоять, и он поглядел на неё поверх дров так, будто она спросила, сколько раз в день он дышит.

— Каждый час. От света до темна.

— На все печи?

— На все. Я по печам хожу. Каждая своё получает.

— Тогда почему холодно?

Сарн переложил охапку с руки на руку. Отвечать ему было не в привычку, но она была подручная с дровами, с осени, и это, вроде бы, давало ей право спрашивать.

— Потому что топлю на треть. — У него это вышло так же, как выходило «тяга есть». — Скарб даёт на треть, я на треть кладу. Печь горит. Заслонка тёплая. А жару в ней нет: три полена не греют комнату, они греют печь. Я это знаю, Скарб это знает, истопник это знает. Ты, значит, теперь тоже.

И понёс охапку к Корпусу, не оборачиваясь, потому что охапка стынет, пока с ней разговаривают.

Айра осталась стоять.

Все печи горели. Это была чистая правда, она сама её проверяла. Она всю зиму проходила мимо печей и видела огонь за заслонкой, и всякий раз считала, что в академии тепло, потому что горит. Она проверяла печи. А тепло она не проверяла ни разу. Тепло было, и всё, как в первый её день в этих стенах, когда оно шло из голого камня, даром, и она поискала, откуда, не нашла и бросила. Тогда она решила не привыкать, а потом передумала, и привыкла, и перестала спрашивать, откуда.

А шло оно от двух женщин, которые ходили по коридорам с кочергой и с половником. Печи горели на треть, а в стенах было тепло, потому что разницу по крыльям носили Тай и её мать. По ночам, по крылу на каждую. Она это видела. Она видела полосу на инее, и тёплые доски под ладонями Шайзы, и Тай, которая спала за столом, положив голову на руки. И говорила себе тогда: Тай сменили, Тай сменил печник с чужим топором. Никто её не сменил. Печник топил на треть. Остальное было Тай.

В начале зимы я посчитала: дров у Скарба на месяц, а Тай одна на весь Корпус, и выходило, что Тай хватит дольше, чем дров. Вот и посчитала. Дров хватило дольше.

Ивар положил полено и протянул руку за следующим, не оборачиваясь. Она вложила ему в руку полено, не думая, как всякое утро, и он взял и положил.

— Вы знали. — Айра не спросила, она сказала.

— Я складываю. — Он выровнял полено. — Кто складывает, тот видит, сколько унесли. Я знал про дрова.

— А про Тай?

Он положил следующее.

— Нет. — Полено легло в ряд, и другое он взял не сразу. — Я при дровах, адептка Сол. Адептов я не считаю с того ужина. Их считает Отт.

— Отт считает, кто есть. Кто греет, он не считает. — Она подала полено. — Тай не встаёт. С утра. Она грела Корпус всю зиму, с матерью, по ночам, а печи на треть. Мне это сказал Сарн. Вам, выходит, никто.

Он взял полено и не положил. Он держал его в руке и смотрел на ряд, который клал всю зиму, так, как на рынке смотрят на счёт, где подменили одну цифру и всё сошлось, только не так.

— Никто, — согласился Ивар. И положил.

Шайза Руввен подошла к поленнице от Корпуса. Айра узнала её по снегу раньше, чем увидела: снег под её сапогами шипел, как всю зиму. Только сегодня он шипел тише. Шайза остановилась рядом, с кочергой, и на поленницу не поглядела. Она поглядела на Ивара, в спину, потому что он клал ряд.

— Лорд Дейн.

Он положил полено и обернулся. К ней он обернулся.

— Госпожа Руввен.

— Тай легла. Корпус держу одна. — Слова у неё ложились по одному и каждое на своё место, как поленья. — На неделю меня хватит. Может меньше. Может больше.

Ивар посмотрел на неё. Потом на поленницу, на ряд, который клал, на стену по колено. Потом на ворота, где стоял камень, и за камнем прутья, и за прутьями кареты Совета и чужая поленница, полторы наших, как сказала когда-то Тай.

Он наклонился, взял полено и положил его на снег у своей ноги. Одно, не в ряд, а у ноги, отдельно, как ставят то, о чём собираются говорить.

— Спасибо.

Шайза посмотрела на него. Внимательно. Кивнула и пошла обратно. Снег под ней шипел, и Айра слушала, как он шипит, и считала, сама того не желая, сколько там осталось шипения. Считалось плохо.

Полено лежало у его ноги. Он на него не смотрел. Он смотрел на ворота, и лицо у него было такое, с каким кладут ряд, а не с каким говорят.

Айра знала это лицо. Она видела его в тот день, когда он выложил у ноги три полена и назвал Совет по частям. И в тот день, когда он сказал поленнице «я согласен». И тем утром у прутьев, когда не отдал её Дейрусу. Он решал так: молча, руками, и говорил после.

Сегодня он заговорил раньше.

— Адептка Сол. — Он обернулся к ней, не к воротам. — Я скажу, что думаю. Потом спрошу.

Спросит. Это слово она услышала прежде остальных и отложила, как откладывают монету, которую надо разглядеть при свете: с того ужина, когда она сказала ему «вы меня никогда не спрашиваете», он не спросил её ни разу, и она, если по-честному, уже перестала ждать.

— Говорите.

— Академия держалась на двух Руввен. Адептка Ру отдала слишком много, её мать тоже на пределе. Дров при закрытых воротах не будет: обоз мимо лагеря не пройдёт, а с берега мы вывезли уже почти всё, что могли. Зиму мы не простоим в подобном положении. Это первое.

— Второе.

— Госпожа Кер зовёт в столицу. Обоих. За вас она ручается до приговора словом дома, а слово Кер держат: они платят своим, не чужим. За всю зиму нам ничего лучше не предлагали. — Полено легло. — Это второе.

— Будет третье?

— Будет, — кивнул Ивар. — Мы не поедем в столицу.

— Почему?

— Потому что в столице будут судить слова. Парный Знак останется здесь: его не увезти и не открыть без нас двоих. Всё, что у Совета на меня, слова. Всё, что у меня, Парный Знак. Судиться о нём надо там, где он лежит. — Он выровнял ряд. — И потому что там вы адептка Сол по чужой бумаге, а здесь по листу Отта. Лист Отта я видел. Он крепче.

— Четвёртое?

— Четвёртого нет. Есть то, что надо делать. — Он наклонился, поднял полено, которое лежало у ноги, и не положил. — Открыть ворота. Сказать госпоже Кер и Совету: если хотите суд, проведём суд здесь. Совет войдёт. Меня возьмут под стражу в моих стенах, не в чужих. Слово Кер о вас я возьму, столицу нет. Дрова повезут через ворота, а не через воротца ночью, и госпожа Руввен ляжет спать. — Он держал полено. — Так я думаю. Теперь я спрашиваю. Вас.

Айра стояла с охапкой, и охапка была тяжёлая, а она этого не чувствовала.

Спросил. При поленнице, при Сарне, который прошёл мимо с охапкой и не слушал, при Кессельроде у колодца. Не «я решил» и не полено у ноги, которое читай сама: спросил, словами, и слово было такое простое, что она чуть его не пропустила, как пропускают медяк на мостовой, когда он лежит орлом.

Спросил. Запиши куда-нибудь, Айра. Первый раз.

— Спросили, — сказала она. — Это, между прочим, первый раз за зиму. Я записала. Запишите и себе.

— Записал.

— Тогда отвечаю. — Она переложила охапку. — Ручается она за меня, пока ей нужен Парный Знак. Открывать его будем мы, значит, ручаться будет крепко. Это я беру. В столице я была. Один раз, под чужим именем, и второй раз меня туда не тянет: меня там обокрали в последний раз. Здесь у нас Марга, Скарб, лист Отта и камень, который мне молчит. На чужом дворе торгуются. На своём называют цену. — Она поглядела на ворота, где стоял камень, и обратно на него. — Ворота открывать. Здесь. Только не вы один. До ворот я иду с вами, и это не обсуждается.

— Это обсуждается.

— Нет.

— Ну вот и обсудили. — Полено легло в ряд, к остальным, и следующее он взял из кучи сам. — Значит, решили. Вдвоём.

— Тоже первый раз.

— Тоже.

— Когда?