— Пойдём. Наверх.

Глава 25. Зеркало

Наверх оказалось выше, чем он думал.

До Корпуса они дошли двором, и двор ночью был тот же, что днём, только синий: снег, поленница под навесом, колодец с обледенелым воротом, ворота. Стихоплёт стоял в проёме с мечом, как стоял с того дня, когда вышел из ниши, и у поста горел фонарь стражи, один на всех. За стеной, над кладкой, небо было подкрашено снизу: там жгли костры, и Совет либо не спал, либо спал при огне. Дрова ему, как-никак, привозили.

Айра шла первой. Так вышло само: из казармы она вышла раньше, а он не обгонял. По снегу они пошли гуськом, по одной тропке, которую за день протоптали к поленнице. Снег под ним не скрипел. Ходить тихо он выучился не у кого-нибудь, а у неё, ещё осенью, и на снегу у него, если по-честному, выходило лучше. Она за зиму отвыкла: не от кого было.

В Корпусе лампы горели через одну, вполсилы, как всю зиму. Лампы тут были свои и на дрова не смотрели, а всё равно будто знали, что в стенах экономят. На площадке своего крыла он повернул направо: там стул у окна, очаг и ящик смотрительницы у стула.

— Выше, — сказала Айра.

Он остановился с занесённой ногой и опустил её. Посмотрел не на неё, а вверх, куда уходила лестница, в темноту: выше четвёртого этажа освещать было некого.

— Выше нет ничего.

— Есть. — Она уже шла. — Башня.

— Там пусто. Тень туда не поднимается. Там только высота.

— Вот её мне и надо. — Айра обернулась через плечо. — Смотрительнице положено видеть всё. Я видела двор, ворота, дорогу, лагерь, озеро с берега и Корпус с крыши поварни. Сверху я не смотрела ни разу. Полтора года. Это, если подумать, непорядок.

— Это высоко.

— Я с крыш вижу. Вы сами говорили.

Он подумал, и она видела, как он думает: это происходило у него быстро и на лице не отражалось. Потом он пошёл за ней.

Четвёртый этаж они прошли не останавливаясь. Тут была галерея окнами на озеро, длинная, тёмная, и Айра знала её с первой своей осени: тут он стоял ночами, плечом к косяку, и глядел на воду, а она проходила мимо тихо, чтобы он не оборачивался. Теперь он прошёл мимо галереи, не повернув головы, и это ей тоже понравилось.

Выше четвёртого лестница делалась узкой, ступени стёртыми, а лампы кончились вовсе. Айра достала огарок и кремень. Огарок был её, из узелка, того самого, что она собирала в ночь, когда уходила. Узелок с тех пор разошёлся по местам, а огарок остался в кармане, потому что огарок места не занимает. Искра легла с первого раза. Свет от огарка был маленький, жёлтый, на три ступени вперёд, и его хватало.

На шестом этаже лестница кончилась дверью.

Дверь была тёмная, без вывески, среди других таких же, и Айра чуть не рассмеялась. Точно такая же дверь в первый её день отделяла её от крыла Тени, и за той дверью оказались Отт с папкой и одеяло шерстяное, одна штука. Что окажется за этой, она не знала. Знала одно: заперто.

Замок был старый, простой, из тех, что она открывала сотню раз, стоя не с той стороны. Она поднесла огарок. Замочная скважина была забита пылью так, что пыль в ней слежалась в пробку, и это её устроило. Пыль в замке значит, что ключа в нём не было давно. А куда не ходят с ключом, туда не ходит никто.

Ну здравствуй. Полтора года я ходила мимо и делала вид, что тебя нет. Ты, по-моему, делала то же самое. Квиты.

Дверь не ответила. Двери вообще редко отвечают, а эта, поди, и отвыкла.

Айра отдала огарок Ивару, чтобы руки были свободны, и достала из манжеты лезвие. Не нож, нож остался у печки Тай. Лезвие, тонкое, которым срезают тесёмку у кошеля. За всю зиму оно не открыло ни одного замка, и она заметила это только сейчас. Воровка, у которой лезвие всю зиму без дела, по всем меркам уже не воровка. Это просто женщина с лезвием в рукаве.

Пробку из пыли она выковыряла кончиком. Дальше замок пошёл сам. Старые замки не открывают, они устают, и этот устал давно.

— У меня есть ключ, — сказал Ивар за спиной.

Она не обернулась.

— От этой двери?

— Ректору положены ключи от всех дверей. Это в уставе.

— Вы не ректор.

— Ключи мне об этом не сказали. — Он подождал, пока она доведёт замок до щелчка. — Они у Отта. Я бы сходил.

— Отт бы спросил, зачем.

— Спросил бы.

Замок щёлкнул, и Айра выпрямилась, спрятала лезвие в манжету и забрала огарок обратно.

— Поздно, — сказала она. — Ключи у Отта, а дверь у меня.

Он на это ничего не ответил, и по тому, как он ничего не ответил, она поняла, что он согласен.

За дверью была не башня. За дверью был переход: узкий, каменный, без окон, и пыль на полу лежала нетронутая, как снег во дворе до первого следа. Пахло тут пылью и старым камнем, и больше ничем. Следов не было. Ни одного, ни в одну сторону. Айра поставила ногу и посмотрела, как след ложится в пыль, первый за неизвестно сколько лет. Ей стало неловко: на нетронутый пол наступать первой всегда неловко, даже воровке.

Ладно. Кому-то надо было первой.

Переход кончался вторым проёмом, без двери вовсе. За проёмом шла лестница вверх, винтом, вдоль стены, а посередине была пустота, чёрная, до самого низа, и из пустоты тянуло холодом. Не таким, как во дворе. Двор был холодный по-зимнему, честно, ну и ладно. Тут холод был старый, из погреба, куда с прошлого века не спускались за капустой. Вроде бы и погреба тут не было, а холод был.

Она пошла вверх. Огарок освещал три ступени, ступеней было много, и она их считала, по привычке.

— Тень сюда не поднимается, — сказала она на сороковой, вслух, потому что молчать на такой лестнице было хуже. — И правильно делает. Тень умная. Сколько стоит, столько не ест, не пишет и по лестницам не ходит.

— Возчик, — сказал Ивар снизу.

— Что возчик?

— Это возчик рассказывает. Каждому первокурснику. Что в чёрную башню не возят ничего. Про еду и про бумагу.

— Он и мне рассказывал.

— Он всем рассказывает. Даже мне пару раз говорил. — Ивар помолчал на ступень. — Возить сюда действительно нечего.

Так это он мне ещё тогда сказал, где я окажусь. Ну спасибо, дедушка. Мог бы и предупредить, с кем.

На девяносто второй ступени она сбилась, потому что засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить башню. На девяносто второй же и перестала считать: выше ей не было нужды ничего знать.

Наверху была дверь. Низкая, на засове изнутри, и засов пошёл легко: ржавчина, видно, тоже сюда не поднималась. Железо обожгло ладонь холодом. Айра толкнула дверь плечом.

Огарок задуло сразу.

Ветра наверху не было. Огарок задуло не ветром, а тем, что бывает на высоте вместо ветра: воздух там весь шёл мимо, ему было куда идти.

Айра постояла в двери, пока глаза привыкали. Они привыкли быстро: тут было светлее, чем на лестнице. Небо стояло чистое, звёздное, без луны, и снег внизу отдавал свету обратно всё, что получал.

Площадка была круглая, каменная, по колено обнесённая зубцами, и ни крыши над ней, ни перил: Тень, когда строила, про высоту знала всё, а про людей ничего. Айра подошла к зубцам. Камень был в инее, и иней взялся за ладони сразу, крепко, как берёт за язык железо на морозе.

Она отняла руки. Потом положила обратно: смотреть, держась, выходило лучше.

Внизу лежало всё.

Не как с крыши поварни, откуда видно двор, и не как с надвратной кладки, откуда видна дорога до тумана. Отсюда было видно разом, в одном куске. Она стояла и смотрела, просто смотрела, что случалось с ней редко.

Двор был синий, с чёрной поленницей под навесом, и отсюда поленница казалась ещё ниже, чем снизу. Над поварней дым шёл гуще, чем над Корпусом: Шайза не спала. В воротах, если знать, куда смотреть, стоял чёрный на чёрном камень с мечом, и у поста горел фонарь. За кладкой, где кончалась академия и начинался Совет, горели костры.

Костров было много, каждый с ноготь, и стояли они не как попало, а по домам: у одного костра карета, у другого две, у третьего шатёр и кучер, спящий сидя. Между кострами ходили серые, по двое, как им положено, по одному кругу, туда и обратно, и круг был протоптан в снегу до земли. Отдельно, у самой черты, горел ещё один огонь, и у огня сидел человек в тёмном и не двигался. Это был Архе. Он один во всём лагере не спал и не ходил, а сидел лицом к костру и слушал, что говорит огонь. Огонь, по опыту Айры, ничего умного никогда не говорил.