— Посуду вернула, — начала она наконец. — Спасибо. Вопрос теперь: за какой надобностью человек едет день в телеге отдавать пустую склянку. — Она подняла глаза, сухие и внимательные. — Говори. Что знаю — скажу.

И Айра сказала. По порядку, как здесь было заведено. Перепись. Очередь, у которой её строка последняя. Слова, сказанные ей в тёмный пол: есть вещь, которую Совет боится больше её крови. Ярусы, которых нет. Место под ними, которое старше академии. Друг, которого оттуда разворачивает так, что он выходит из заколоченных уборных. И дверь. Плита с двумя ладонями, из которых живая — одна.

Про толчок она договорила уже в полной тишине — только топор стучал за стеной, и то, показалось, реже.

— Оно ответило. В ладонь. Как рука руке. Там, внизу, лежит что-то живое, и оно знает, что я приходила. Вот моя надобность. При тебе про эту вещь говорили вслух — ты одна на всём свете, с кем про неё вообще можно говорить. Спрашивали тебя три ночи. Что спрашивали?

Тилла дорезала хлеб и отложила нож. Руки у неё так и остались на столе — сухие, в старых ожогах от трав.

— Где лежит. — Ответ у Тиллы был, судя по голосу, давно готовый — отлежался за годы. — Только это. Не что она, не какая она — где лежит. Я тогда решила: клад ищут, дурни. Смеялась потом — сколько там у меня смеху оставалось. — Она посмотрела на правую руку Айры, распластанную по столу тем же манером, ладонью вниз, и не отвела глаз. — А она, выходит, вон где. Под тобой. Под вами всеми.

— Ты говорила — не видела её и мне не советуешь.

— Не советовала. — Тилла произнесла это сухо, как читают старую запись. — Опоздала я с советом, вижу. Она тебя уже… — сухая рука шевельнулась, подбирая слово не из лекарского ряда, — окликнула. Окликнутому советовать — что вслед кричать.

За стеной смолк топор. Сарн вошёл, сел к столу без приглашения и налил себе отвара. Приглашений тут не водилось: жили люди, у которых всё давно спрошено.

— Я слышал, — сообщил он. Врать тут тоже было не заведено. — Стены тонкие, а слух у меня теперь без изъяна. Вылежался. — Он отпил, поставил кружку и посмотрел на Айру тем же тяжёлым взглядом, что тогда, с порога залы. — Я тебя спрашивал по весне. Кто тебя отпирать будет, когда до тебя доберутся. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот я с тех пор подумал. Времени у меня много, печи — они думать не мешают. — Он говорил, как клал кирпич: слово к слову, с перевязкой. — Неправильно я спрашивал. Запертого отпирать — это уже поздно, это уже милость нужна, чужая рука, случай. Я вон сколько ждал, пока меня отопрут, — дождался, повезло, дура попалась добрая. — Кивок в сторону Айры был точным, как замер.

Дура добрая. Ну хоть где-то я прохожу под точным званием — а то всё «адептка» да «адептка».

— А везение — это не план. План — это чтобы запирать стало нечем. Замок ихний — сломать. Не спрятаться от него. Не пересидеть. Сломать, чтоб ни на тебя, ни на другого какого больше не находился.

— Легко сказать, — уронила Тилла.

— А я и не говорю, что легко. Я говорю, что правильно. — Сарн допил и встал: разговор был выложен до перевязки, дальше пошло бы баловство. — Печь докладу.

И вышел. Тилла проводила его взглядом, каким провожают дождь или разлив: спорить не с чем, жить можно.

— Вот так у нас всю дорогу. Молчит, молчит, потом выложит стену — и опять на полгода. — Тилла встала к полкам, где выстроилось её кочевое хозяйство: пучки, туеса, тёмное стекло. — Настой я тебе сделала третьего дня, как твою посуду привезли. Ночь настаивался.

На стол перед Айрой встала склянка, потом вторая, а потом, после короткой заминки — Тилла что-то прикинула про себя, поджав губы, — третья. В её прежнем деле такие ряды на столе назывались уликами. Обвинение по ним выходило без единого слова.

Айра посмотрела на этот ряд, и под ложечкой похолодело. Считать тут было нечего — и всё было сосчитано. Прошлой весной ей хватало одной малой. К свадьбе Тилла прислала вторую, вдвое больше: посчитала цену той весны издалека. Теперь перед ней стояли три, и третья была больше второй.

— Это как понимать?

— Как лекарскую сводку. — Тилла села напротив. — Я вас, окликнутых, не видала, врать не буду. Но я травница: я по расходу сужу. Расход у тебя пойдёт большой. — Она подвинула склянки ближе — все три, ребром ладони, как двигают чужую ставку. — По глотку. Когда себя переработаешь. Не раньше и не позже: раньше — переводить добро, позже — переводить тебя.

— Спрашивать, на что ты решилась, не стану, — добавила Тилла, поднимаясь: гостевание кончалось, у трав было своё расписание. — Мне нельзя знать, тебе нельзя говорить, и обе мы это выучили без подсказки. Одно скажу, безопасное. — По дороге к двери она сняла с притолоки серебристую щепоть — от пучка, самую малость — и растёрла в пальцах. Горько запахло по всей избе. — Полынь, вишь, отчего у меня над дверью? От неё все ждут, что она от нечисти. А она — от людей. Нечисть горького не боится. Люди боятся.

Она высыпала растёртое в ладонь Айре — щепоть серой трухи, горе-оберег, грош цена в базарный день. Айра приняла с уважением. За жизнь она выучилась верить только грошовым оберегам: те, что дороже, охраняют обычно продавца.

— Возьми. Не от чего-нибудь — от привычки прятаться за сладкое. Как соберёшься врать, что всё хорошо, — понюхай. — И добавила, уже от двери, суше обычного: — Той вещи не обещай ничего. Услышит.

Обратно выехали в сумерки. Гурт объявил, что ночью его дороги короче. Ягода взяла с места охотно: семейное дело, выходит, жило и ночным извозом.

Айра лежала на сене, поворотов не считала — наловчилась уже, пускала мимо — и подводила итоги, как после удачного дела: что везём. Она везла три склянки, чужой план из одного слова, щепоть полыни от вранья самой себе и наказ ничего не обещать вещи, которой нет. Богатый выезд. За такой в иных кругах, поди, пришлось бы делиться.

Правую руку она держала раскрытой на колене, ладонью вверх, к первым звёздам. Ладонь помалкивала — не насовсем: тепло в ней не ушло, только притихло, как дремлют. Ей это нравилось больше, чем должно было.

Разъезд они встретили на втором часу, у развилки при старом столбе.

Четверо верхами, фонарь на шесте, столичная посадка. Спины прямые, казённые — не здешняя сутулость. Такие спины в седле не работают, а служат. Ехали неспешно, вполголоса. Навстречу им попалась подвода, чужая, гружённая жердями, и один спросил что-то у возницы — громко, не наклоняясь. Слов Айра не разобрала. Ей хватило манеры. Так спрашивают, когда ответ не нужен, а нужно, чтобы спрошенного видела вся дорога.

Знак под рубашкой отозвался коротким холодком — не всерьёз, вполсилы, как собака, поднявшая ухо во сне.

Дешёвая работа, подсказал ей голос из прошлой зимы. Дёшево ищут те, у кого горит срок.

Гурт свернул с дороги за полсотни шагов до развилки — мягко, в травяной прогал, будто всегда тут и ездил. Никто его ни о чём не просил, и дым над козлами не шелохнулся. Выждал в тени старой ветлы, пока фонарь не утёк за холм, и вывел Ягоду обратно на колею.

— Тоже примета, — сказал он погодя, в сторону, никому. — Как полынь, только наша, извозная: столичный в наших краях по ночному делу — к ранней зиме. — Над козлами затеплился огонёк трубки, разгорелся и снова притух. — Оно, может, и не по твою душу, девица. Может, и не по твою.

Он помолчал и добавил то, ради чего, собственно, начинал:

— Но ехали они оттуда, куда тебе. В академию твою.

Глава 5. Наследство Дейнов

Академию Айра застала в состоянии, которое у людей называется «гости на пороге — прячем мусор под ковёр», а у служб — подготовкой.

За два дня её отсутствия двор будто перетряхнули: у складов горели фонари, дворня таскала тюфяки стопками выше себя, из прачечной валил пар, как из бани. А посреди всего этого стоял Отт с новым листом в руках и лицом человека, которому наконец вернули смысл жизни. Лист был третий за неделю. Отт прижимал его к груди так бережно, что сразу было видно: такого счастья службе не выпадало, поди, со времён позапрошлого ректора.