Слёзы пришли без спроса и без подготовки — не так, как она умела, потому что не умела никак, а так, как прорывает лёд: снизу, всей водой сразу. Она стояла посреди пустого склада, держала в горсти сушёные яблоки и плакала — беззвучно, криво, зло, вытирая лицо рукавом, и рукав быстро кончился, а вода нет.

Потом отпустило. Она вытерла лицо насухо, выровняла дыхание — и уже почти совладала, когда согревшиеся в кулаке яблоки запахли сильнее: тепло делало с ними то же, что когда-то кухня. Второй раз снесло без предупреждения — тише первого и дольше.

Арден не подошёл и не отвернулся. Он сделал единственное, в чём был мастером: побыл рядом незаметно. А потом всё-таки шагнул — один раз, — взял стул, стоявший посреди склада лицом к двери, и переставил его к ней. Вплотную. Молча.

Она села. Спиной к двери.

Он вернулся на свой ящик — не ближе, чем сидел, и не дальше.

Сколько они так пробыли, она не считала. Счёт — впервые на её памяти — никуда не рвался. Свет в узком окне успел сползти с ящика на пол.

— У меня из семьи — ты, — сказал Арден.

Так, как сообщают опись того, что осталось после пожара: коротко, точно, чтобы два раза не ходить.

Ответить она не смогла — горло ещё не вернулось. Она сделала иначе: отняла от бус одно яблоко, самое тёмное, и протянула ему. Он принял и съел — тихо, внимательно, с давней вежливостью.

— С нитки же, — выговорила она наконец. Голос вернулся кривой, чиненный, но её. — Она ругалась. Что с нитки.

— На своих — никогда, — отозвался Арден.

На обратном пути она всё-таки остановилась у кухни — пирожки для Тай стоили дороже её лица. Марга вынесла свёрток, посмотрела на её нос, на глаза, ничего не спросила — и молча доложила сверху ещё два.

— Для больной, — на всякий случай пояснила Айра.

— Вот и я говорю, — согласилась Марга.

Спорить с Маргиными списками Айра не стала. В хорошие не каждый день попадаешь.

Дальше она шла уже в сумерках. Двор угомонился: козлы стояли пустые, тёс до утра лёг под рогожу, и через двор, по прочерченной вчера дорожке, Айра прошла наискосок, без всякого почтения. Дорожка вела к именам — имена она собиралась оттягивать, сколько хватит дней в связке, но это была забота завтрашняя. Свёрток грел за пазухой, как те греющие камни с ночной кухни, — только этот был честный. Пах он малиной до самой двери. Искушение поднялось один раз, честно, — и легло: свёрток был не её. Своё она несла в кулаке.

У двери своего крыла она остановилась и разжала кулак.

Бусы легли за подкладку — к перу. Туда, куда она не пускала даже медяк: там жило важное. Одно грелось от её руки. Второе — само.

Вчера ей нечем было платить: не было дома. Выходит — был. Помещался за подкладкой, у рёбер.

Это было больше, чем вчера.

Глава 20. Задом наперёд

Устную половину годового по истории Совета принимали в малой аудитории — той, где с осени читал лектор Эйн и где на задней скамье всегда сидело эхо: помещение было узкое, высокое, и всякий шёпот с последнего ряда доносился до кафедры раньше самого шептавшего. Группа Тени толпилась у дверей и старалась не шептать.

— Заходим, — позвал из-за двери голос, мягкий, как войлок. — Все разом. По одному вы будете заходить до заката, я вас знаю.

Внутри пахло бумажной пылью, мелом и весной из приоткрытого окна. Лектор Эйн сидел за кафедрой, сложив руки на животе, и выглядел человеком, которому уютно в любом месте, где есть на что сесть. Сбоку, у окна, поставили второй стол — и вот за ним уюта не было. Папки, подогнанные по краю. Перо. Дорожная чернильница. Серебряный нож для бумаг, лежащий строго вдоль столешницы.

Альена Кер пришла раньше всех и, судя по столу, навсегда.

Приёмку ведёт попечительский дом. Ведёт с первого же провала — но одно дело знать, а другое сидеть в трёх шагах и сдавать историю под перо, которое пишет не оценки.

Айра выбрала место в среднем ряду, не с краю и не в середине, — там, где взгляд скользит, не цепляясь. Ним, севшая рядом, первым делом протёрла свою половину скамьи тряпицей, которую достала из рукава. У Ним было. У Ним было всегда.

— Пыльно, — объяснила она. — С зимы не сдавали.

Пакет с билетами лежал на кафедре — казённый, серый, залитый сургучом. Эйн посмотрел на него с лёгким удивлением — похоже, забыл, что экзамены запечатывают, — и поискал глазами, чем вскрыть. Альена, не вставая, протянула нож. Сургуч хрустнул, как ледок под каблуком, — и по аудитории пошёл запах воска и канцелярии.

— Благодарю. — Эйн вернул нож рукоятью вперёд и высыпал билеты веером. — Порядок простой. Подходите, берёте любой. Они все хорошие.

— Билеты, — Альена не подняла глаз от папок, — берут не глядя.

— Разумеется. — Эйн ласково подровнял веер. — Но хорошими они от этого быть не перестают.

Первым вышел Тевр — сам, добровольно, чем сразу вызвал у своих уважение и лёгкое подозрение. Билет ему достался про Устроение округов, и отвечал он честно, простовато и обстоятельно, как пересказывают дорогу до знакомой деревни: тут свернули, тут мост, тут раньше брод был, теперь не ходят. Эйн слушал, наклонив голову, и записывал.

— Достаточно, — попросил он с сожалением. — Хорошо идёте. Жаль, округа кончились.

Ним вышла второй, вытянула билет, прочла и ответила тремя фразами. В билете вопрос был длиннее.

— Разверните, — предложил Эйн.

Ним подумала и развернула — на одно слово.

— Благодарю. — Эйн записал и это. — Исчерпывающе. В обе стороны.

Учись. Хотя нет — тебе как раз наоборот: тебе положено посередине. Не хуже прочих, не лучше прочих, забыли через час.

Пока к кафедре шёл следующий, Айра привычно сосчитала комнату — своих, чужих, выходы — и посреди счёта запнулась, потому что в комнате прибавилось.

У левой стены, до пояса в кладке, стоял голый старик.

Стоял он давно — так, как умеют стоять только те, кому спешить уже некуда, — и слушал. Прозрачный, дородный — покойного было много, — с достоинством в развороте плеч, которого хватило бы на троих одетых. Призрака с четвёртого этажа Айра знала: триста лет службы, которые он поминал чаще, чем о них спрашивали, и твёрдое мнение обо всём, что случилось в академии после его смерти. Спускался он редко и по большим поводам. Приглашать его, разумеется, никто не приглашал — но такие мелочи его не остановили ни разу.

Альена подняла глаза от бумаг. Посмотрела на стену. На старика. Ничего в её лице не переменилось — только перо замерло над строкой.

— В списках допущенных, — произнесла она, — посторонние не значатся.

— Он не посторонний, — отозвался лектор Эйн, не отрываясь от записей. — Он здесь дольше, чем списки. Прецедент старше правила, госпожа Кер. История это любит.

Первой жертвой этой приёмки был курс самого Эйна — весь, на зачаровании. Если он об этом помнил — а он помнил, — то по голосу выходило, что и это он уже сдал в историю.

Старик величаво кивнул кафедре — как коллега коллеге.

А потом настала очередь отвечать Юста.

Юст поднялся со скамьи весь, по частям, — сначала колени, потом плечи, потом всё остальное, — и пошёл к кафедре с «Положением об академии» под локтем. «Положение» на экзамен по истории было не нужно никому, кроме Юста, но Юст без него не ходил, как не ходят без совести. Билет он вытянул, прочёл, разгладил ладонью и набрал воздуху.

Одичавшее плетение сидело на нём вторую неделю. Старшие обещали, что слезет само. Само никуда не спешило, и свои привыкли: Юст говорил задом наперёд так же добросовестно, как раньше говорил передом.

— Совета созыва порядок, — огласил он билет. И начал: — Нужде по собирается Совет. Дом старший даёт созыве о слово. Дня три в отвечают дома остальные. Согласился тот — смолчал кто.

Ним привстала — переводить. У неё это выходило по привычке, как придержать дверь.

— Не трудитесь, адептка, — отмахнулся Эйн пером. — Я успеваю. Записываю в порядке поступления.