— Я полагаю, — Альена смотрела на ведомость, — ответ следует занести в читаемом виде.

— Он читаем, — не согласился Эйн. — С конца.

И тут стена высказалась.

— Вот! — Голый старик подался вперёд из кладки, и голос у него дрогнул, как дрожит голос у человека, дождавшегося своего через триста лет. — Вот! Слышали? Нет, вы слышали? Наконец-то в этих стенах хоть один говорит по-людски!

Все обернулись к стене разом. Юст — тоже, с билетом в руке, недоумевающий и польщённый одновременно.

— Чистая речь! — Старик прикрыл глаза, смакуя. — Строй! Достоинство! Слово к слову, как камень к камню! Так, бывало, читали в моё время — а нынешние что? Нынешние тараторят передом, куда рот повёрнут, туда и речь. Продолжай, продолжай, голубчик. Не смотри на них.

Юст посмотрел на лектора Эйна. Лектор Эйн, знавший историю живой речи уж точно лучше всех присутствующих, включая покойных, промолчал с большим мастерством и сделал приглашающий жест: продолжайте, мол, оба.

Либо триста лет назад тут и вправду так говорили, либо у вечности свой порядок слов. Спрашивать не буду.

Юст продолжил. Отвечал он долго, гладко и задом наперёд, и по мере ответа старик в стене выпрямлялся всё торжественнее, а на «Положения восьмой пункт на ссылаюсь я» — Юст не был бы Юстом, если бы не притянул «Положение» и к Совету, — прижал прозрачную ладонь к прозрачной груди.

— Довольно, — наконец сдался Эйн. Сожаление в голосе было искреннее: ему было хорошо. — Зачтено. Присаживайтесь, адепт.

Юст сел. Старик — исчез. Стена опустела, и Айра решила было, что представление кончилось.

Представление не кончилось. Представление ушло за труппой.

Вернулся призрак через два ответа — и не один. Из кладки, друг за другом, выступили ещё двое: оба старики, оба голые, оба со следами большого достоинства. Один — тощий, как жердь, с кадыком, который пережил самого владельца и теперь ходил по горлу отдельно. Второй — обыкновенный, средний во всём: рост средний, плечи средние, даже прозрачность какая-то умеренная.

Рядом с гостями их собственный призрак оказался полным. Полным он был и раньше — но раньше это была комплекция, а теперь стало звание.

— Вот. — Полный подбоченился с гордостью хозяина, показывающего лучшую горницу. — Вот. Я вам говорил. Ему ещё особое мнение читать — сейчас сами услышите. Я справлялся.

Двое пристроились в стене по бокам от него, уйдя в камень до пояса, как в парадные мундиры, — и принялись слушать. Слушали они придирчиво. Тихую девушку с третьего ряда, отвечавшую себе под нос, тощий оценил вполголоса: «Жидко. Воды много», средний высказался короче: «Сутулится». О Тевре, когда тот подал с места уточнение про округа, тощий заметил: «Веснушчатый ничего. Честный», и Тевр, слышавший это, потом полчаса сидел приосанившись.

Трое. У нас на годовом — трое инспекторов из вечности, и все недовольны. Ним, не считай их вслух. Даже не думай.

Альена больше не поднимала глаз на стену. Она писала. Перо у неё шло без спешки и без нажима, и от этого хода в рядах было холоднее, чем от всех трёх покойников вместе.

Айру вызвали в середине приёма — как раз так, как ей нравилось: не первой, не последней, между делом. Билет достался про Третий передел. Она отвечала, как собиралась: три даты, две причины, один итог, всё по делу и ничего сверх, — скучный, пресный, образцовый ответ, за какие не хвалят и не запоминают. Выучка работала. На «итоге» лектор Эйн поднял на неё глаза, и в них мелькнула надежда.

— А подробности?

— Подробности в билете не значатся.

— Жаль, — вздохнул Эйн, записывая. — Там было интересно.

Сказал он это не как читают по-писаному — как вспоминают. Айра решила, что ослышалась. Так было спокойнее.

Перо за столом у окна писало о ней дольше, чем она отвечала, — это Айра отметила спиной, возвращаясь на место. Что можно писать о трёх датах и одном итоге, знал только дом Кер.

К концу приёма аудитория устала и разогрелась, солнце переползло на кафедру, пыль от билетов висела в луче плотно, по-архивному. Последним — Юст, конечно, вычислил это заранее — полагалось звучать особому мнению.

Юст поднялся сам, без вызова.

— Адепт? — спросил Эйн доброжелательно.

— Итогам по мнение особое, — сообщил Юст и развернул «Положение» на заложенном месте. — Положению согласно проведено испытание. Имею не замечаний.

Старики в стене кивнули — в один такт. Средний прослезился бы, да было нечем.

— Дня опись в...

И тут Ним чихнула.

Чихнула она не нарочно и негромко — билетная пыль добралась и до её протёртой скамьи, — но в узкой высокой аудитории с эхом это прозвучало, как поднос, уроненный в столовой. Айра помнила науку, которой её учили ещё на первом снегу: при призраках не заговаривай, не чихай, не существуй — визгов потом не оберёшься. Полкурса, судя по лицам, помнило ту же науку. Ряды замерли и приготовились к визгам.

Визгов не было.

Было другое: Юст качнулся, точно пол под ним поехал на пядь, моргнул — и закончил фразу с другого конца:

— ...прошу занести в опись дня.

В наставшей тишине стало слышно, как за окном, во дворе, кто-то далеко и мирно пилит доску. Юст пошевелил губами. Проверил себя — вслух, осторожно, как пробуют ногой лёд:

— Положение об академии. Раздел третий. Пункт восьмой.

Слова вышли по порядку. Все — передом.

— Порядок восстановлен, — доложил Юст залу с тихим торжеством.

Группа выдохнула — общим выдохом, в котором было и «наконец-то», и, честное слово, капля сожаления: к Юсту задом наперёд привыкли, как привыкают к бою часов. Ним первая хлопнула ладонью по скамье: «Ну!» Тевр заулыбался всеми веснушками.

А в стене грянуло.

— ВОТ! — Тощий вылетел из кладки по грудь, кадык у него заходил, как ткацкий челнок. — Видали?! Спало!

— Само! — брезгливо подхватил средний. — Са-мо! Без мастера, без сведения, без расчёта...

— Чихнули на него — и всё! — Тощий воздел руки. — Заклятье нынче пошло — комариного чиха не держит!

— В наше время, — полный выпрямился в стене во весь свой немалый рост и ещё на полголовы, — заклятье ДЕРЖАЛОСЬ. Легло — и стоит. Его сводили: мастер, за плату, с уважением! Неделю сводили! Месяц!

— Год! — заявил тощий, у которого время явно было своё.

— А тут? Студент — выздоровел! Сам! Посреди испытания! Куда смотрит академия?!

— Никуда она не смотрит...

— Осанка! — Тощего несло уже поперёк. — Вы на осанку их посмотрите! В моё время по осанке было видно, кто учится, а кто так, греется!

— И одевались к испытаниям как положено, — веско добавил средний.

Средний был гол, как колено. Никто не засмеялся: смеяться над тройной тирадой из стены не хватило бы храбрости и у Клинка.

— Падение! — подытожил полный с горьким удовлетворением пророка при начавшемся потопе. — Я вам сразу сказал: академия пала. Слово к случаю нынче кому доверяют? Булыжнику при воротах! А люди с выслугой — стой в стене, любуйся... Одно, — он простёр руку к Юсту, и голос его смягчился, — одно утешение. Как говорил! Как в моё время. Запомни, голубчик: это в тебе не болезнь была. Это в тебе старина просыпалась.

Юст, к его чести, поклонился. Задом наперёд он больше не говорил, но кланяться уставно умел в любом состоянии.

— Особое мнение, — лектор Эйн дописал строку, — поступило трижды.

Трое голых стариков четверть часа читали академии мораль о приличиях — и ни один ни разу не улыбнулся. Вот что триста лет службы делают с человеком.

Приём кончился по расписанию — первое, если Айра ничего не путала, испытание за всю весну, которое дошло до конца тем же порядком, каким началось. Эйн закрыл ведомость с видом удавшегося вечера. К дверям потянулись — гуще всего вокруг Юста: выздоровевшего хотелось потрогать.

В дверях образовалось встречное движение: в аудиторию, сияя и извиняясь направо и налево, вошла Веста Ланн с папкой наперевес.

— Госпожа Кер! Простите — примерочный лист, от стороны жениха, просили передать до вечера... — Она положила папку на стол у окна с таким почтением, будто сдавала в оружейную. — И ещё швея спрашивала про завтра, но это я потом, это не срочно!