— Я не тороплю мастеров.

— Носильщиков дайте толковых. — Серак смотал нитку. — Дуб глупых не любит.

Он это уже говорил. Прошлой осенью, про дверь. Дверь тогда несли четверо толковых, и до мастерской она доехала сама, по лестнице, с Котом верхом, а Серак принял её со словами «несли целую, принесли, что принесли». Скамьи, пожалуй, пусть носят без меня.

Альена посмотрела на него, как смотрела на всё, что работает: на работу, не на чудо. Потом пошла к гостевому крылу, и Серак пошёл к мастерской, и во дворе остались кареты, костры и Айра.

Костры горели теперь здесь. Семь костров, те же самые, с теми же серыми у огня, только с этой стороны стены, между белых деревьев. Свет от них ложился на кладку Корпуса, на первый этаж без окон и на снег, который во дворе был чище, чем на дороге, но это ненадолго. Кучера сидели у огня, и тот, что из кареты во льду, сидел у крайнего, лицом к воротам: карету оттуда было видно, и он при ней стоял, как велено, только сидя и с миской. Лошади стояли под попонами. Пахло дымом, конским потом и горячим горохом: Марга вынесла котёл к кострам. Стоять у костра во дворе, по её понятиям, была та же работа, что стоять у костра за прутьями, только ближе к котлу.

Три недели я глядела на эти костры сверху и через прутья. Теперь они у меня во дворе. Вот так оно, выходит, и кончается: не тем, что они ушли, а тем, что их впустили. Об этом почему-то не рассказывают.

Она пошла к воротам.

Ворота были открыты. У проёма, с той стороны черты, где раньше держался старший, теперь были двое серых, а с этой стороны двое Брука, и все четверо глядели друг на друга через три шага, как два поста, которые ещё не решили, кто из них главный. Брук решил за них. Он обходил посты, как обходят печи на ночь: своих у Корпуса, своих у казарм, своих у кладовых, чужих у ворот, и чужим сказал то же, что своим, тем же голосом: «До утра. Костёр не выше колена». Серые посмотрели на него, как на человека, который тут главный, и, кажется, не ошиблись.

В нише стоял Стихоплёт: глаза закрыты, ладонь на рукояти, меч в стене. Иней на плечах здесь, в нише, не таял, и голуби вернулись, сидели на нём с той стороны, где не дуло, только теперь им было теплее, потому что ниша держала спину. Фонарь висел над ним на кривом крюке, и в фонаре стоял огарок.

Айра открыла стекло, вынула огарок и вставила свечу. Новую, из узелка, свою. Чиркнула кремнём, и на морозе он взял не с первого раза, но взял.

Огонёк встал криво, потому что крюк был погнут, и свет от него лёг на камень, как ложился полгода, каждый вечер. Только тогда камень стоял здесь, потом там, а теперь снова здесь.

— Вот, — сказала она ему. — Как раньше.

Стихоплёт не ответил. Заставе не полагалось.

Она закрыла стекло и посмотрела на два следа на снегу от ниши до проёма. К вечеру их начало заносить, первый раз за три недели. Потом пошла через двор мимо чужих костров к себе, где в рукаве лежал чужой ключ, а наверху, за дверью, которую этот ключ открывал, горела одна лампа вполсилы.

Глава 28. Своим ключом

Помост начали с лекции.

Лектор Эйн всё ещё читал тринадцатый созыв, когда за скамьями пришли. В девять Большая аудитория была полна, как всякую зиму: Клинок слева, Тень справа, Архив посередине, невидимый, дышал на стёкла и конспектировал, а голос Эйна шёл с пустой кафедры, из ничего. Самого лектора не было видно с той ночи, когда его расплели вместе с Архивом, и он этого, по всему, до сих пор не заметил: голосу кафедра не нужна. Скамьи стояли рядами, дубовые, тёмные, стёртые до блеска тремя веками штанов. Серак прошёл вдоль первого ряда, тронул крайнюю ладонью, будто покупал лошадь, и сказал ряду:

— Встаньте.

Ряд встал. Клинок встаёт, когда велят, это у него от Брека. Серак сказал носильщикам:

— Эту. Двое спереди, двое сзади. Не кантовать.

Носильщиков Айра подбирала сама, с утра, потому что толковых Серак попросил у неё, а не у Совета, и в этом была своя правда: Совет толковых не держал, у Совета были вежливые. Она взяла Торпа, потому что мельник понимает, где у вещи тяжело. Кессельроде, потому что он всё равно стоял у двери и ждал, куда его пошлют. Двух стражников Брука, потому что стража всю зиму носила дрова и с тех пор носила всё. И Тевра, который пришёл сам, с рогожей на плече: рогожа под помост нужна, он проверял. Никто ему не поверил, и все взяли рогожу. Так с Тевром было всегда.

Суд начнётся, когда доедет Дейрус, а Дейрус, по всему, уже ехал: помост не строят за неделю до суда, помост строят накануне.

Первую скамью подняли, и голос с кафедры замолчал на полуслове.

— Куда?

— На помост, лектор, — ответил Серак. — К суду. После суда верну.

— На помост. — Голос подумал. — Разумеется. Совет удостоен. Садитесь.

— Не на что, — отозвался Торп из-под скамьи.

— Тогда стойте. В тринадцатом созыве тоже стояли. Стулья были изобретены позже, и с тех пор, заметьте, ни одно решение Совета не стало лучше.

И голос стал читать дальше, а аудитория слушала стоя. Скамьи выносили одну за другой, ряд за рядом, и ряд за рядом вставали: Клинок стоял, как на плацу, Тень стояла, как стоит всегда, каждый сам по себе, а где стоял Архив, было слышно по полу: он заскрипел там, где никого не было. Лекция шла, и никто её не прервал: Эйн читал созывы, как Сарн топил печи, по одному и до конца. Лекция в этой академии кончалась, когда кончался созыв, а не когда приезжал Совет.

Айра держала дверь. Дверь была тяжёлая, на пружине, и держать её надо было плечом, а не рукой, и она держала плечом, пропуская скамьи по одной, и с каждой скамьёй мимо неё проходил запах дуба, старого, сухого, тёплого, как хлебная корка. Пахло ещё мелом, потому что Серак метил на каждой её место в ряду, и пылью, которую скамьи копили с основания и отдавали теперь всю разом, в нос.

— Рогожу куда? — спросил Тевр с порога.

— Под низ. — Серак не обернулся.

— Под низ чего?

— Под всё.

Тевр понёс рогожу под всё. Носильщики шли молча, как носили дрова. Торп командовал ступенями: «раз», «вторая», «порог», и на пороге скамья ни разу не ударилась, и Серак каждый раз кивал так, будто иначе и быть не могло. Иначе, конечно, быть могло. Айра помнила дверь.

Во дворе помост рос у восточной стены, под белым деревом, на пятаке.

Пятак был тот самый. В её первый день толпа обходила его, не сговариваясь, как лужу, которой не видно, и она тогда не спросила почему: у новичков есть дела поважнее. С тех пор она видела это ещё сто раз, и никто ей так и не объяснил, потому что не спрашивала, а что не спрашивают, того в этом дворе не говорят. Дерево стояло над пятаком голое, белое, без единого листа зимой и летом, и Айре оно всегда напоминало кость, которую вкопали и забыли.

Совет сказал «где ровно», а ровно у нас в одном месте: Серак так и ответил и туда поставил. О примете Совету никто не сказал. Ну а что, Совет не спрашивал.

Первым на пятак вступил Кот.

Он пришёл откуда-то с крыш, прошёл через двор между людьми, которые его не видели, сел посреди пятака, точно там, куда не ступал никто, и стал умываться. Айра поглядела и отвела глаза. Ну да, кому ещё. Приметы в этом дворе держали все, кроме одного кота, и кот, похоже, считал это своей обязанностью.

Вторым на пятак вступил Серак.

Он подошёл к дереву, постоял, положил на белый ствол всю ладонь и подержал. Все во дворе в это время делали вид, что заняты, и Марга у котла делала вид особенно старательно, потому что половник у неё в руке остановился. Ничего не случилось. Дерево стерпело. Серак убрал ладонь, поглядел на неё, будто проверял, не осталось ли на ней чего, и сказал носильщикам:

— Сюда. Первую поперёк.

И скамьи пошли на пятак.

Их клали на козлы, скамья к скамье, сиденьями вверх, и Серак вбивал клинья, и от каждого удара по двору шёл сухой стук, а между стуками было слышно, как далеко, на плацу, Брек считает Клинку на четыре. Помост складывался, как стена из поленьев, только вместо коры наружу были спинки: Серак ставил их по краю, вдоль, и помост выходил с бортом, невысоким, по щиколотку. Айра прикинула: борт этот был затем, чтобы с помоста не сходили. Ни обвиняемый, ни судьи. Серак об этом не думал, он думал о дубе, а вышло, как всегда у Серака: точнее, чем хотели.