Слово, которое могло бы её остановить, у Айры было. Короткое, тёплое, как дрова в печке. Она держала его наготове весь этот разговор — и так и не решилась потратить: им затыкают трещины, а тут была не трещина.

Дверь своей комнаты она закрыла тихо. Кот поднял голову с подушки, посмотрел на неё — и не подвинулся, когда она села рядом. Просто позволил сидеть.

— Вот и счёт, — поделилась Айра. — А я-то думала, ладонями отделалась.

Кот молчал. В кои-то веки его молчание не было въедливым. Оно было просто молчанием — тем, в котором сидят вдвоём.

Сон не шёл, и около часа ночи она поднялась попить — и пошла не к умывальням, а вниз, кружным путём, каким ходят люди, которым всё равно куда, лишь бы шагать. Первый огонёк догнал её ещё на лестнице — вынырнул из-за перил и пристроился у плеча, как нанятый. К холлу их стало трое. Опомнилась она уже внизу.

В холле, у тёмной доски, горела одна свеча: сторож разглаживал ладонью свежий лист, пристраивая его поверх старых. Над плечом у него гроздью, притушенные до углей, дремали огоньки — три, четыре... десять. За сутки артель разрослась.

Сторож обернулся на её свет. Посмотрел на неё. На огни у её лица. Снова на неё. Это был тот самый сторож — таких лиц два раза за сутки не делают. А потом артель его проснулась, вспыхнула, снялась с плеча — и перелетела через холл к ней. Вся. До последнего огонька. По насиженным местам.

— Извините, пожалуйста... — начала Айра.

Сторож ойкнул и убежал. Вместе со свечой.

А я ведь даже вежливо.

Свет на чтение у неё теперь был с собой.

«Турнир факультетов, — сообщал лист новым, парадным почерком. — В честь гостей Академии и в укрепление факультетского духа. Участие первого курса обязательно».

Айра прочла дважды, по своей привычке. Слова были праздничные, круглые, как ватрушки. Она уже собралась уходить, когда взгляд зацепился за низ листа.

Внизу, рядом, стояли две подписи.

«Дейн» — узкий, прямой, скорый росчерк, который она узнала бы в темноте на ощупь.

«Дейрус» — круглый, тёплый, с завитком.

Две руки на одном листе. Человек, который её не сдал, и человек, который её ищет, подписали один и тот же праздник.

Когда эти двое согласны друг с другом, — подумала Айра, чувствуя, как под воротом тихо стынет чужой Знак, — праздник получится незабываемый.

Глава 20. Пять дней

Лист висел на доске с ночи — парадный, круглый, с двумя подписями внизу. Айра прочла его первой: в пустом холле, при свете собственной артели огоньков.

Утром к доске было не пробиться. Полкурса стояло перед листом и читало вслух, вразнобой, как читают приговор и лотерею разом. Айра встала с краю: человек шёл к завтраку, человеку загородили дорогу. Стоит, ждёт. Слушает.

— «В честь гостей академии и в укрепление факультетского духа...»

— Пять дней! Там приписка: через пять дней!

— А что за турнир? Турнир чего?

— Факультетов. Написано же.

— А делать что заставят?

— А почему участие обязательно? Я, может, болен.

— Ты здоров.

— Это мы ещё посмотрим.

Сутки форы — и ни гроша с них. Обидно. Три года знание вперёд всех меня кормило, а тут узнала первой — и некуда деть.

— Так это же Турнир Основателя, — сказали вдруг из середины толпы со знанием дела.

Говорил кто-то из Архива — старшекурсник, тощий, из тех, кто на истории сидит в первом ряду и записывает.

— Нам про него рассказывали. Его завели в первые же годы академии: сгоняли учеников и заставляли биться между собой насмерть — чтобы отделить настоящих магов от всякой шелупони. Погибших, само собой, отчисляли. Победители учились дальше.

Толпа примолкла, переваривая порядок слов: сперва погибших, потом отчисляли.

— Врёшь ты всё.

— Зачем мне врать? — Историк пожал плечами. — Я одного не пойму: я думал, его давно отменили. После того случая... ну, когда на турнире ректора сожгли.

Вот теперь стало тихо совсем.

И тише всех стояла Айра.

Отделить настоящих от шелупони. Праздник прямо по мне: у Брека в ведомости так и записано — кровь слабая, канал спящий. Шелупонь как есть, приходи и отделяй. Лет сто назад вынесли бы меня с этого праздника вперёд ногами — по всей форме, с приказом и печатью. Мягчеют времена. Живём.

— Разойтись!

Таким голосом выдают форму и снимают с лестниц. Толпа расступилась — и к доске, пересчитывая присутствующих взглядом, как имущество, вышел Отт.

— Что за собрание. Кто сказал «сожгли»?

— Я... — сознался историк. — Нам на истории...

— На истории. — Отт вздохнул, как человек, который двадцать лет объясняет мирянам, как правильно понимать правду, когда она оказывается не очень удобной. — Тогда слушайте один раз. Ректора никто не жёг: это бабушкины сказки. Имел место акт самовоспламенения. — Он переждал звенящую тишину, приняв её за согласие. — Турнир никто не отменял. Турнир слегка переосмыслили — после многочисленных жалоб высоких домов, которым их дети слишком часто возвращались в виде, не подлежащем дальнейшему существованию. За последние двадцать лет на турнире не погиб ни один первокурсник. И не погибнет. Если кто-то из вас окажется настолько бездарен и безрассуден, чтобы погибнуть, — он будет отчислен заранее: академия блюдёт свою репутацию. И поскольку вопросов больше нет — продолжайте завтрак и возвращайтесь к занятиям. Подробности вам выдадут ваши деканы.

И пошёл прочь — той особенной походкой, которой обходят вверенное имущество.

— А двадцать один год назад что было? — тихо спросили сзади, когда Отт уже не мог услышать.

Отвечать никто не взялся. За таким, судя по всему, надо было идти на историю — и не спать там.

Двадцать лет никто не погибал — это Айре понравилось. Первокурсникам двадцать один год назад она посочувствовала задним числом. А потом Отт выговорил своё «отчислен заранее», и всё встало на места.

Удобно. Практично. Интересно, а не поздно ещё отсюда сбежать?

Толпа у доски разошлась обсуждать — кто за кашей, кто так. Обсуждать Айре было не с кем, и она взяла свой завтрак и села за стол Тени.

Напротив никто не сел. Тай сидела в дальнем конце стола, спиной. Две миски перед ней стояли уступом, как всегда, — и она ела, прямая, аккуратная, тихая, какой не бывала никогда. Даже жар над её плечами вёл себя прилично. Громче события в академии не случалось за весь месяц — а с дальнего конца стола ни одного вопля. Неправильность всего этого обжигала сильнее любого пламени.

— Ты чего такая спокойная? — Ним разглядывала её через стол с подозрением: она сегодня уже и хлебу не верила, не говоря уже об Айре.

Да ничего, подруга. Просто я планирую отдать концы через пять дней. Может и раньше, при попытке к бегству. А как ты себя чувствуешь?

— Ужас берегу. К турниру пригодится.

Ним подумала и приняла: беречь перед большой тратой было разумно.

Юст к концу завтрака раздобыл где-то «Положение о турнирных состязаниях» и зачитывал столу Тени лучшее.

— «Белый день», — объявил он с торжеством. — Состязание Тени. Официальное именование.

— Сквозняк это, — перевели от соседнего стола, где ели старшие. — Тень несёт добычу, Клинок ловит. Игра древняя, ставки злые: в позапрошлый раз добычу пронесли в судейской шляпе. На судье. С тех пор судит Брек — Брек шляпу не носит.

— Здесь написано: «Белый день», — упрямо повторил Юст.

— А добыча — это что? — Ним про хлеб уже забыла.

— Лента. Это теперь лента, а в наше время был кисет с песком. Пускают по одному, волнами: несёшь от стены до стены, через весь двор, а ловцы — навстречу. Трое на одного.

— Трое?!

— Ну а как ты хотела. Клинку тоже праздник нужен.

— А если поймают?

— Значит, поймают. Сорвали ленту — очко Клинку, иди утешайся. Зато если донёс... — Старший прищурился на что-то своё, давнее. — Одного нашего в прошлый раз так и не поймали. До сих пор ходит довольный. Смотреть противно.