— Прошу прощения. — Это она ректору, а смотрела на Айру. — Я подумала, что вам пригодится. У нас дома куратор ужинал. Дважды.

— Дома — это у Ланнов, — уточнила Айра, хотя все знали.

— У Ланнов. — Веста не обиделась: она вообще не умела. — Он ест мало и хвалит много. Руку подаёт первым, всем по кругу, — матушка после него мыла руки. Пьёт воду. От мяса отказывается дважды и берёт на третий раз. И садится спиной к свету: он не любит, когда его видно.

— Спиной к свету, — повторила Айра.

— Всегда.

Это был весь ужин, поданный на блюде, до последней ложки, и Айра его взяла: еда есть еда, кто бы ни принёс. Взяла и положила туда, где лежало всё про Весту Ланн: девица принесла ей врага на блюде и присела с завитком. Улик стало на одну больше. Вражда, ясное дело, крепла. Веста явно что-то замышляла, помогая им. Осталось только придумать, что именно.

— Спасибо, — выговорила Айра. Это вышло с трудом, но вышло.

— Не за что, — ответила Веста, и, судя по завитку, ей и правда было не за что.

Тай, как и ожидалось, вломилась без стука, по-своему, с планом.

— Первой руку жму я, — объявила она с порога. — Помните, у стоек? Они на мне сбились: жилы поплыли, дерево задышало не в лад. Я горячая. Пусть и кольцо у него собьётся.

— Кольцо не стойки, — не согласилась Айра.

— Я только предлагаю. — Тай села. — И ещё: мать про него говорит одно слово. При вас, господин ректор, не скажу. Оно демонское. И невежливое.

— Скажите ему, — предложил ректор.

— Скажу, — пообещала Тай. — Когда буду держать за руку.

Айра встала: стол она видела так же, как видела рынок, — где входы, где прилавок, кто куда смотрит.

— Куратора сажаем спиной к окну. Веста говорит, он любит спиной к свету, вот и пусть. Только дело не в свете. Окно у нас выходит на озеро, а в озере стоит Архив: во дворе башни нет, а в воде она есть, и окна в ней горят все до одного. Он тут бывал и помнит, что башня была. Один взгляд в это окно, и ему уже ничего не надо ни считать, ни выспрашивать: он увидит, что у нас пропало.

— А если обернётся? — спросила Тай.

— Гости не оборачиваются, — ответил ректор. — Это невежливо. Он очень вежливый.

— Тай — по правую руку от него. Марга — за спиной, с половником: подкладывать. Архив — на своих местах, по голосам, как утром, Отт отметит. Верен и Веста — на виду: они видимые, пусть будут за весь Архив лицом. — Она посмотрела на ректора. — Вы во главе. Я где всегда.

— Где всегда — это где?

— С краю. Откуда видно дверь.

Он кивнул: ужин выходил воровской, расписанный, как расписывают выход с рынка с чужим кошельком, и он это понял — и ни слова не сказал против.

В сумерках она пошла к нише со свечой, как всякий вечер: этого у неё пока никто не отнял.

Стихоплёт молчал с той поры, как встали стойки, и молчал по-каменному, без усилия: веки опущены, рот закрыт. Айра открыла фонарь и поставила свечу, а кремень дал огонь со второго раза, мороз, и свет лёг на каменное колено.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — попросила она. — Хоть две строки. Хоть про меня.

Камень не ответил. Ей он не отвечал с лета, и это была не обида: молчание у него — высшая почесть, и он её держал. А тому, кто ехал сейчас по дороге, он промолчит по другой причине, и Айра её знала. Этого человека он уже приветствовал, осенью первого курса. Своих, воротившихся с дороги, камень встречает всякий раз заново. Чужому он отдаёт две строки один раз — и больше не глядит.

Дорога лежала чёрная и голая, туман по сторонам стоял слоями, и из дальнего слоя на неё поглядели. Она отвечать не стала: не до тебя сегодня.

Карету она сначала услышала: колёса по чёрному камню, глухо, без цокота, как по войлоку. Потом увидела: тёмная, закрытая, без герба, та самая, пара вороных шагом, и кучер глядел перед собой, как ему, видно, и платили.

Карета встала у ворот, дверца открылась, и из неё, не спеша, вышел человек с мягким лицом: ямочки, добрые складки, седина — всё на тех местах, где им положено вызывать доверие. От него через мороз дошёл запах ладана, сладкий и чистый, как в прибранной комнате.

Знак под воротом у Айры был холодный. Он замёрз ещё утром и с тех пор не оттаивал.

Куратор Дейрус посмотрел на каменного в нише — камень не открыл глаз, — на фонарь, на неё. И улыбнулся ей одной, в глаза, как улыбаются любимой племяннице, которая выросла.

— Адептка Сол, — проговорил он. — Гостей, я слышал, у вас кормят.

И протянул руку. Первым.

Глава 8. Покажите камень

Руки у смотрительницы должны быть заняты. Это Айра поняла за один вдох, пока рука куратора шла к ней через мороз, — и заняла их.

На пальце у него было кольцо, а кольцо через кожу читает кровь: несколько секунд — и человек прочитан. С таким не здороваются.

Она повернулась к нише, открыла стекло и вынула фонарь целиком, со свечой, которую только что зажгла. Взяла в обе руки — фонарь был тяжелее, чем на вид, и она этого не скрывала — и подняла к лицу гостя: посветить. Свет лёг на ямочки у рта и на протянутую руку, а рука так и осталась протянутой.

— Темно у нас, господин куратор. Я посвечу.

— Заботливо, — оценил он.

— Смотрительнице положено.

— Разумно. — Он не убрал руку. — Осенью первого курса вы мне кланялись. В пол. Так кланяются там, где рук не подают.

Значит, помнил: она согнулась тогда перед ним в поклон, глубокий, провинциальный, и между ними легло расстояние, через которое руку не протянешь. Один раз это сошло, а второй раз тот же поклон он бы встретил как старого знакомого.

— В темноте кланяться невежливо, — объяснила Айра. — Вы бы не увидели.

Он засмеялся негромко — и, похоже, взаправду — и взял фонарь. Вежливые люди берут то, что им дают: на это она и ставила.

Рука у него оказалась занята. Гость теперь нёс свет, а вела его она. Так у неё ещё не выходило ни разу, и второй раз такое, надо думать, не пройдёт.

Вот и поздоровались. Фонарём. Дать бы тебе им по голове.

Стихоплёт в нише остался без огня и промолчал: свои две строки он этому человеку отдал ещё в первый его приезд, а с чужими камень здоровается один раз. Карета стояла у ворот, и кучер сидел на козлах, как сидят при грузе, а не при пустой телеге. Пустую отогнали бы к конюшне, а эту оставили.

Не пустая, значит, — ладно, узнаем.

Они пошли через двор: он со светом, она рядом, на полшага впереди. Снег скрипел под двумя парами сапог — под её привычно, а под его мягко и дорого. Такие в нижнем городе снимают с человека раньше, чем он заметит.

В столовой все сидели. Все три стола, по цветам, при полных мисках, и никто не ел: ждали, и это была самая тихая столовая за всю зиму. Пахло капустой, хлебом и мокрой шерстью. Марга стояла у раздачи с половником и ни разу им не зачерпнула: ждала, как все.

Стол Тени переставили в дальний конец, под окно. За окном лежала чёрная вода. Башни над водой не было, а в воде — была: стояла вверх ногами и светилась всеми окнами. Обернись он, увидел бы, что у нас пропало, и считать ему было бы больше нечего. Ректор сидел во главе и встал навстречу.

— Куратор Дейрус.

— Ивар. — Тепло, по имени, на всю столовую, как в первый свой приезд. — Я в гости. Мне сказали, у вас кормят.

Имя было её: «Ивар» она говорила ему наедине, и они условились, что при людях он ректор. А гость выложил имя первым, при всех, будто чужую монету: глядите, у меня такая тоже есть.

Клинок встал — им положено. Скамьи Архива скрипнули: там тоже встали, только видно этого не было.

— Сидите, дети, — велел куратор. — Я не с проверкой. Я ужинать.

Фонарь он отдал Марге, и Марга взяла его не глядя — но запомнила. Ректор показал на стул у окна.

— Сюда. Спиной к окну: от двери дует.

От двери дуло. От окна, между прочим, тоже дуло, только про озеро за этим окном ректор не заикнулся, а гость не спросил. Ректор прикрыл её рассадку так буднично, будто сам её и придумал. Гость сел, куда посадили, — спиной к чёрному стеклу, лицом в столовую, — и ни разу не обернулся.