Веста ещё днём выложила ей весь его ужин по пунктам, шесть штук. Первый — садится спиной к свету — на вечер не годился: свет шёл от ламп, а окно у них было темнее стены. Айра засчитала его авансом: спиной к окну он сел, а что окно тёмное — так это уже её работа.

Айра села с краю. С торца, откуда была видна дверь и весь стол до последней ложки.

Тай сидела по правую руку от куратора, между ним и торцом Айры. Она не садилась — она была там раньше всех, половник у неё торчал за поясом, и ждала она одного: чтобы гость опустился на стул. Потом протянула ему руку. Первой, как обещала.

— Адептка Ру, — узнал он. И дал руку.

Тай взяла её обеими своими — правая снизу, левая сверху, — точно так, как брал всех он сам, — и держала. Айра считала: раз, два, три. Кольцо на его указательном пальце лежало у Тай на запястье камнем к коже, и кольцу было всё равно, что Тай горячая: стойки от неё плыли, а кольцо читало её спокойно, будто знакомый лист.

На четвёртом счёте Тай наклонилась к нему и выдала ему слово.

Тихо, одно, по-демонски. Короткое, с рычанием в середине — Айра его не поняла и не старалась. По лицу Тай было ясно: слово матери, невежливое, и Тай ждала его с самого утра.

Куратор не изменился в лице. Он улыбнулся Тай — тепло, по-родственному:

— Ваша матушка говорила мне это же слово. Дважды. Она и тогда была точна.

И отпустил руку первым, на пятом счёте, раньше своих семи: ладони Тай остались лежать на скатерти пустыми, обе сразу.

Ответа у Тай не нашлось. Ни одного, и это на памяти Айры было в первый раз.

— Марга, — выговорила Тай наконец. — Полотенце.

Марга подала полотенце через плечо гостя. Тай вытерла руку, обе стороны, как вытирают после теста. Теста она сегодня не касалась.

Матушка Весты после него руки мыла. Ну да. Веста и тут не соврала.

Марга налила куратору первому, потом ректору, потом всем, и половник наконец пошёл. Гость ел мало: две ложки, третью повертел и положил. Хвалил много: капуста прекрасная, хлеб замечательный, «у вас всегда была прекрасная капуста, Ивар, я помню». Второй и третий пункты Весты, один за другим. Воды он тоже попросил.

— У меня гостям не воду подают, — сообщила Марга сверху.

— Мне — воду.

Четвёртый пункт, вода. Марга принесла её без одобрения, как лекарство. Мясо она поднесла — он отказался. Поднесла ещё раз: Марга подносила, пока не брали. Третий раз он взял.

Третий. Взял. Веста, чтоб тебя.

Он просидел спиной к окну весь ужин и не обернулся ни разу. Пять из шести — считая тот, авансом.

— У вас новые лица. — Куратор отставил миску. — И старые, которых не видно. Я хочу поздороваться. С каждым.

И пошёл вдоль столов — шестым пунктом: руку первым, по кругу.

«Которых не видно». Значит, знал заранее, а она весь вечер стерегла ему окно. Окно она выиграла. Ужин — нет: теперь он пойдёт по столам руками, а руки есть у всех.

Первокурсников Клинка он взял быстро, по одному: имя из головы, два слова, рука. Кольцо лежало на каждом запястье свои семь секунд — столько ему надо, чтобы прочесть кровь, — и Айра снова видела то, что видела осенью первого курса: очередь к весам, где взвешивают кровь. Последняя в очереди была она. Кессельроде подал руку первым за своим столом, не вставая: ему одному за всеми столами это было в удовольствие, и кольцо прочло его, как всё в нём: норма.

Он подошёл к столу Архива.

Отт, куратор двора, стоял там с листом: при госте ему полагалось быть при списке. Глаз он не поднимал.

— Аскель.

— Здесь.

Куратор протянул руку в воздух над миской, и рука нашлась: из воздуха её взяли. Невидимые тоже были вежливые. Он держал свои семь, глядя в никуда с тем же тёплым вниманием, с каким глядел в лица, и отпустил.

— Куратор, — позвал Аскель. Оба куратора повернулись — и Дейрус, и Отт. Аскель пояснил: — Который из Совета. Запишите нас восемьдесят один: с лектором. — Из-за косяка, как по заказу, донёсся храп. — Это больше, чем вся Тень.

— Лектор — это лектор, — ответили ему двое разом.

Отт и куратор Дейрус посмотрели друг на друга — коротко. И каждый вернулся к своему: Отт к листу, гость к рукам.

— Хольт.

— Здесь.

Куратор взял руку из воздуха и на секунду задержался: проверил пальцы, все ли.

— Крепкая рука.

— Ула.

— У меня рука протянута, куратор, — доложил тонкий голос. — Её не видно.

— Я вижу, — заверил куратор и взял.

Он не врал. Он видел не глазами, а кольцом, и кольцу невидимость была что холстина на корзине: под ней всё равно пироги. Отт отмечал каждого, восемьдесят голосов ответили «здесь», и руки выходили из воздуха одна за другой. Только Верен и Веста подали свои из-за стола, как люди: эти двое невидимости не тянули. Магистра Ольдера — видимого, с краю, спиной к стене — куратор обошёл: «Магистр Ольдер. — Куратор». Поклон, руки нет: своих, кто служит Совету, кольцом не читают. Ольдер было приосанился — и тут же сник. Верен — будто сдавал руку под расписку. Веста — с завитком.

— Адептка Ланн. Как матушка?

— Благодарю, хорошо.

Храп из-за косяка не прерывался. Лектор присутствовал, и куратор к косяку не пошёл: лекторов не будят.

— Восемьдесят, — подвёл он Отту. — Как в листе.

Дальше он шёл быстрее.

До её торца оставалось три руки, и Айра их считала.

Серак подал руку, не выпуская из другой гнутую ложку: отобрал у Ним ещё за супом — такого он не терпит.

— Моя, — не удержалась Ним издали.

— Адепт Темар Серак. Мы беседовали.

— Пять часов, — уточнил Серак.

— Вы считали?

— Я считал.

Тевр подал руку сам, из-за стола Тени, видимый до последнего волоса.

— Адепт Тевр. Осенью вас, докладывали, не было видно.

— Не было. Теперь видно. Я проверял.

Докладывали, ну да. Только не Ольдер: тот двадцать лет пишет в столицу, что всё спокойно, — чтобы столица не ездила. Доложил Архе, тот, что приезжал осенью считать: у него глаз был и на невидимых.

Тень он прошёл кивком: Ним, Юста, Кейру он держал за руку тогда, в первый приезд, и держать дважды было незачем. И остановился у торца стола. Там, где сидела она.

— Осталась одна рука. — Ласково. Так у лотка говорят про последний пирожок. — Запад.

— Запад, господин куратор.

Запад был её сказкой с первой осени: семья Сол на выезде, провинция, где кланяются в пол и рук не подают.

— В тот раз у вас были заняты ноги: вы кланялись. Сегодня — руки. — Он это не спрашивал, он просто перечислял. — Что у вас будет занято весной?

— Весна далеко.

Он протянул ей руку — второй раз за вечер.

Здравствуй, кольцо. Мы виделись. До меня ты тогда не дошло. Ну, ищи.

Она сложила себя внутрь.

Как нитку перед ушком: не всю себя — только то, что звенит. То, что у неё в крови и чего у адептки Сол быть не может. Она делала это дважды: на экзамене первого курса — все сорок шагов сквозь стойки, и на пятнадцатом шаге у неё пошла носом кровь — и осенью, под землёй, на четыре счёта, пока плита не толкнула. Семь секунд — вот и весь её потолок, дальше платят кровью. Пошло туже, чем в те разы, — замок, который давно не отпирали. Она это знала, и это ничего не меняло: его ладонь уже лежала под её ладонью, тёплая, сухая, сверху легла вторая, и кольцо, камнем к коже, легло на запястье.

Раз.

Он глядел ей в глаза тепло, внимательно — на всех он так глядел. Кольцо лежало холодное. Она была ниткой в ушке: ни звона, ни тьмы, ни Знака под воротом — тот прикинулся мёртвым первым.

Пять.

Он держал: других он отпускал на седьмом, а у неё на седьмом держал по-прежнему, и улыбка у него не дрогнула.

Семь — потолок. В затылке налился обруч, горячий, — тот, что приходит всегда, когда она держит себя запертой, — и надавил изнутри на глаза. Она держала нитку в ушке восьмую секунду, девятую — по счёту, который уже плыл.

На девятой он отпустил.

— Ничего, — сообщил он ей одной, с нежностью. — Как тогда, на экзамене. Вам часто везёт, адептка?