— Как всем.

— Как всем — это через раз. — Он улыбнулся шире. — У вас — два из двух.

И посмотрел на её губу. Из носа на верхнюю губу уже шла кровь — горячая, солёная, с железом.

— С мороза, — подсказал он за неё мягко. — Я помню.

И пошёл на своё место, спиной к окну, а Марга прошла вдоль стола и, не глядя, сунула ей полотенце — то самое, Тай уже вытирала им руку. Знак под воротом оттаял на полвдоха и снова замёрз.

Два из двух. Оба раза — ничего. Ну и что ты с этим сделаешь, господин куратор? Ничего на бумагу не положишь.

Обруч в затылке и не думал отпускать. Гость за вечер подержал руку каждому за столами. Ректор не подал ни одной — а свою, правую, убрал со скатерти под стол, спокойно, буднично. Айра это видела. Больше, кажется, никто. Рука у него дрожала — она видела это однажды и знала, что это значит: сказать нечего, а держать надо.

Гостью он привёл, когда доели.

Не сам — кучер ввёл её в столовую, из холода, с узлом в руке, и остался у двери. Она была в платке, и платок старил её, как и всегда, а под платком было то самое лицо: сухое, усталое, глаза старше всех за столами. Женщина остановилась у порога, огляделась — как оглядывают чужое жильё, готовясь из него уходить, — и выдохнула себе под нос что-то по привычке.

Скобы у порога столовой не было. Она вытерла подошвы о половик, долго, как о скобу.

Айра узнала её раньше, чем та вошла целиком. Тилла. Травница из Брода, к которой они с Тай ездили прошлой весной — искать живую покойницу. Бывшая адептка Архива, которую восемь лет назад вывели из этих стен: по бумагам умерла, на деле жила в Броде и лечила людей травами. Летом её перепрятали — «сестра захворала, за перевозом», — и осенью Айра ездила к ней туда одна, на новое место.

Вот, значит, чем кончился перевоз.

— Я привёз вам гостью, — объявил куратор всем разом. — Голодную.

— Голодную — значит, ко мне, — отозвалась Марга. Она уже шла с миской. — Садись. У меня с дороги едят первыми.

Тилла села у раздачи, на самый край лавки, и взяла ложку как свою. Обе ладони она положила на стол — на длину руки от всех.

— Тилла, — представил куратор. — По бумагам дома Дейн умерла восемь лет назад. Сердечная немощь, погребение… — он поискал слово, — не указано. Лечила за перевозом. Слишком хорошо для мёртвой.

Ректор на неё не посмотрел. Ни разу, пока она садилась, — Айра ждала и не дождалась. Он смотрел на куратора с лицом человека, который сдаёт бумагу и знать не хочет, что в ней.

— Этой зимой мы поставили на вашей дороге дерево, Ивар, — продолжал куратор, повернувшись к ректору. — Не ради адептов. Ради тех, кого вы отсюда выводите: чтобы кто-нибудь вышел — и не совпал. Мы знали, что через академию проходят люди, которых нет в записях. Знали давно. Поймать за руку не могли: выходили-то живые, а по нашим записям они все мёртвые. Мёртвого на дороге не ловят. — Он положил ладонь на скатерть. — Теперь поймали.

Вот и всё про стойки на дороге: ловили у ворот, а поймали за перевозом. Мёртвая по бумагам женщина ела суп у Марги — вот и вся улика, и другой Совету не требовалось. Больше он о стойках не обмолвился, и Айра поняла, что и никто не обмолвится.

Тилла ела медленно, по-своему, ложку за ложкой. За столом, где её только что назвали мёртвой, она была единственная, кто ел.

— Покажите камень.

Это куратор ректору, просто, как просят передать соль.

— Камень дома Дейн. Тот, которым ваш дом запечатывал таких, как она: приложить к коже — и дар спит, а человек по бумагам мёртв. Я никогда его не держал. Я хочу подержать.

Ректор снял с руки оправу — он носил её с осени, с тех пор как привёз из родового хранилища: золото, пустое гнездо. Камня в нём не было давно, дольше, чем ректор живёт на свете: камень ушёл к дому Кер, а Совет считал перстень целым и оттого считался с домом Дейн. Он положил оправу на скатерть, между солью и хлебом. Пустая, с дырой посередине, она лежала, как кошель, из которого вынули всё. Выложил он это своими руками, при всех, и Айра смотрела на дыру в золоте и думала не о камне — о нём: сколько ещё он сегодня положит на эту скатерть.

Куратор взял её двумя пальцами и посмотрел на свет.

— Оправа.

— Оправа.

— Камень?

— Камня нет. Давно.

— Совет полагал иначе.

— Совету следовало спросить.

Куратор положил оправу обратно, точно туда же, откуда взял. Бережно: чужую вещь.

— Хорошо. — Он повернулся так, чтобы видеть весь стол Тени. — Кто отвечает за адептку Сол?

Никто не ответил. Айра — тоже: полотенце у губы на минуту освобождало от разговоров. Она смотрела не на куратора — на ректора. Что он сейчас скажет, она знала. Чего это будет стоить — тоже, и пальцы у неё на полотенце похолодели.

— Дом Сол — средний, столица, семья на выезде. Я искал. На выезде они давно, и в столице их никто не видел. — Он развёл руками: не обвиняя, сожалея. — Стало быть, за адептку отвечает академия. Академия — это ректор.

Молчи. Ну молчи же.

— Ректор отвечает за смотрительницу. — Ректор не повысил голоса. — Это в уставе.

— В уставе такого нет. Я читал устав. Весь, дважды.

— Прочитайте ещё раз. Некоторые пункты были дополнены.

Это Айра услышала без полотенца, всей собой. Он выложил это при всех, при Совете, при трёх столах, тем же голосом, каким сообщал, что занятия завтра по расписанию. Строчку карандашом, вписанную засветло, — за неё. Ей захотелось встать и сказать что-нибудь глупое, лишь бы он замолчал. Она осталась сидеть: смотрительнице положено сидеть с краю.

Остановись.

Верен, к которому ещё никто не обращался, уже снимал очки.

— Чем? — спросил куратор.

Он спросил это не ректора, а Верена: куратор, оказывается, помнил, кто в академии этот устав читал от корки до корки.

— Карандашом, — ответил Верен. Врать он не умел, а молчать при вопросе — тем более.

— Карандаш стирается.

— Знаю. — Ректор не спорил.

— Ректор тоже. — Куратор продолжил без всякого перехода, тем же круглым добрым голосом. — Я привёз вам слово созыва, лорд Дейн. Его читают стоя, но у вас кормят, а я гость, и я скажу сидя. Совет находит ректора Дейна негодным к должности до окончания разбирательства.

Стало тихо, но не так, как в столовой, где ждут, а как в столовой, где услышали. Из-за косяка храпел лектор Эйн, мерно и сыто. Один на всю академию он не услышал ничего, и Айра ему на секунду позавидовала.

— Отмечу, — сказал ректор.

И больше ничего: ни защиты, ни вопроса. Лучше бы он кричал. Махал руками. Бил посуду. С кулаками, может, кинулся бы на Дейруса. Это можно понять, можно пожалеть, а такого — только смотреть, как он сидит во главе стола прямо, будто ничего не сказали, с пустой оправой перед собой, и не подпускает к себе ни одного слова.

Тай рядом с куратором сидела прямая, и воздух над её плечами не дрожал. Она это умела: второй год училась не смотреть на Айру, когда рядом Совет, и сейчас не смотрела так старательно, что это было видно всем.

— Стало быть, за смотрительницу не отвечает никто. — Куратор достал из-за пазухи бумагу, сложенную вчетверо, развернул и положил рядом с оправой. Теперь на скатерти лежали две вещи. — Запрос по адептке Сол я подписал ещё в столице. Не сегодня, — прибавил он ей через стол, с улыбкой. — Сегодня у нас такой замечательный ужин. Не будем его портить.

Бумага была про неё, и Айра глянула на неё, как на чужую: секунду. По такой бумаге увозят — «по здоровью», так это пишет Совет. За ней приедут, не сегодня, а других дней у зимы много — и всё. Про себя думать было нечего, и она не думала — впервые, наверное, за всю свою жизнь.

Она думала про него. Увезут — значит, увезут от него. А он останется тут, за этим столом, без кресла, без камня в оправе, с бумагой Совета вместо устава — и всё из-за неё. Строчку он вписал из-за неё. Сняли его из-за строчки. «До окончания разбирательства» — она знала, чем у Совета кончаются разбирательства: каретой. Он теперь был в опасности, и опасность эта звалась «адептка Сол».