— У стражи я и не спрашиваю. Стража меня и спрашивать не станет.

— Когда пойдёшь?

— Когда у них котёл. Ты сама учила: идти, когда старший пьёт.

Он учился у неё попадаться правильно, и выучился, и теперь применял её же науку в обратную сторону: не чтобы пройти сквозь стражу, а чтобы уйти сквозь лагерь. Идти самой было нельзя: столбы читали её, Гурт сказал ей это прямо. Посылать вместо себя она не умела. На улице посылают тех, кого не жалко, а таких у неё отродясь не водилось, и Арден в этот список не входил. Она это назвала себе как есть, без торга: ей не хотелось, чтобы он шёл. И она знала, что он пойдёт.

— Вернёшься?

— Меня забывают. Это не то же, что не возвращаются. — Арден взял узелок. — Вернусь. Убыток не пойдёт.

— Почему?

— Он не хочет. Он мне сказал.

Сказал?

Айра медленно перевела взгляд на Кота.

Кот сидел у печи, на самом жару, на котором не усидит никто, кроме него, и глядел на них: он уже всё сказал и повторять не собирался.

К вечеру озёрные дрова кончились. Не в печах, в куче: последний ряд Ивар клал, когда солнце ушло за стену и двор посинел.

Айра подавала и считала. Про себя, потому что вслух он бы сказал «не считайте», а считать ей нравилось: полено, ещё полено, двадцать восемь, двадцать девять. Кот лежал на верхнем ряду, где лежал вчера: смену он сдавать не собирался. Смола на руках у неё была вчерашняя и сегодняшняя, и по запаху одна от другой не отличалась.

— Сколько? — спросил Ивар, принимая полено.

— Не скажу.

— И не надо. По губам видно.

— Тридцать одно.

— Ниже, — сказал Ивар. — Ты держишь высоко. Ряд перекосится.

Она опустила: тридцать два.

Он взял полено, положил, протянул руку за следующим. Лицо у него было рабочее: он думал про ряд, а не про слова. Он не заметил. Совсем: ни на секунду не остановился, ни на полено. Она заметила и решила, что заметила за двоих, а этого на сегодня хватит.

Тридцать третье она чуть не уронила. Не уронила: три года уличной выучки, а полено, между прочим, не кошелёк, его и ронять не страшно. Она всё равно не уронила.

Осенью он сказал ей «ты», когда не видел, и не заметил. Сегодня видел, сказал и снова не заметил. Он про себя не знал, а она знала за обоих, и это было, если по-честному, не поровну. Ладно, сегодня пусть будет не поровну. Она подала тридцать четвёртое, и он положил его правильно, и полено не съехало. Кот на верхнем ряду, кажется, спал.

Слова на сегодня он так и не сказал. Или сказал и не заметил, а она не стала подсказывать.

Тай шла через двор с пустыми руками.

Это было видно издали, как по вёдрам у Скарба: пустые в одной руке, полные в двух, а у Тай ни того ни другого. Руки у неё не знали, куда деться. Она сунула их за пояс, где ничего не было, потом в рукава, потом сложила на груди и в таком виде дошла до поленницы. Кот поднял голову, поглядел на её пустые руки и снова лёг: без половника Тай его не занимала.

Ивар как раз набрал с поленницы охапку для поварни, кивнул им обеим и понёс. Марга ждала дров, а Марга ждать не любит.

— Он сказал «ты», — сообщила Тай. Не Айре, поленнице: она глядела на ряд.

— Когда?

— Я слышала. Я от крыльца слышала. У меня на такое слух.

— Он не заметил.

— Я заметила. За двоих.

— И на доске за двоих поставила?

— Не скажу.

Про половник Тай не сказала ни слова. Она стояла со сложенными руками, глядела на поленницу, и лицо у неё было такое, будто она уже всё решила и теперь только ждёт подходящего времени доложить. Это было хуже, чем если бы она сказала. Тай, которая говорит, — это Тай. Тай, которая молчит, — это уже мама.

— Ру.

Голос с крыльца поварни был негромкий. Так зовут не через двор, а из дома. Шайза Руввен стояла в дверях, с кочергой, и снег на ступеньке под ней уже ушёл до камня.

Тай развернулась и пошла. На ходу она сунула руки за пояс, где ничего не было, и вынула обратно.

Слово было то самое. Тай подарила его Айре в первую её осень здесь, у лохани, с объяснением: огонь, ласковое, так зовут самых своих, и одно слово, а платишь за два. Айра говорила его Тай наедине, редко и по делу, и никогда не слышала, как оно звучит у той, которая его сделала. Оно звучало проще, чем она думала. Как зовут ужинать.

Ей это слово не полагалось. Не ей его говорили, и она его не взяла. Только запомнила, как звучит, когда его говорят даром.

Арден вышел из поварни с узелком, когда за прутьями у ближнего костра сняли с огня котёл.

Час он выбрал по её науке. Он шёл через двор не быстро и не медленно, так, будто ему всё равно, куда идти, и Айра узнала походку: свою. У белой черты Брук поднял голову, набрал воздуха для своего единственного слова и не сказал его: ему, видно, стало некому. Стихоплёт в проёме не повернул головы. Голуби на нём даже не переступили. У прутьев старший с листом поглядел на Ардена как на человека, а через шаг уже как на пустое место. Арден переступил чёрную черту, прошёл между двумя кострами, мимо старшего, мимо поленницы в рост человека, и пошёл вниз по дороге, в туман, и никто в лагере не обернулся.

Смотрела ему вслед одна Айра.

В городе за неё обещали серебро ещё осенью. Улица тогда не взяла. Держится ли улица, когда серебро предлагают второй раз, она не знала, и никто не знал. Арден шёл это выяснять, и туман взял его так же легко, как брал всех, кто уходил вниз, только про него одного она была уверена: там, внизу, его тоже не запомнят.

Она стояла у поленницы, пока не стемнело совсем, и первый раз в жизни ждала человека у ворот. Не стражу, не скупщика, не хозяина ночлежки с его медяком. Просто ждала, чтобы вернулся.

Возвращайся. Я тут. Оказывается, это тоже работа, и Ивар на неё ни разу не пожаловался.

Глава 18. Два половника

Наутро Тай вышла во двор с двумя половниками.

Айра увидела их от поленницы, издали, потому что издали и полагалось видеть такие вещи: два черенка торчали у Тай из-за пояса, по одному с каждого бока, как два ножа у человека, который собрался в дорогу и ещё не решил, с какой руки его будут бить. Она шла через двор своим шагом, широким, и половники на каждом шаге стукались друг о друга черпаками. Звук был жестяной и очень довольный.

Ивар положил полено и не обернулся. Айра подала следующее.

— Тот, с листом, на дрова смотрит, — доложила Тай, дойдя. Не о половниках, о лагере. — Старший ихний, у прутьев. С утра стоит и на нашу поленницу смотрит: в лист поглядит, потом на поленницу, потом опять в лист. Я мимо прошла, он и на меня так же поглядел.

— И как?

— Не знаю. Он лицо сделал. Такое, будто у него что-то отняли, а он ещё не понял что. — Тай подумала и добавила: — А вечером миску взял. Первым. Мама вынесла, он на дорогу поглядел, где карета стояла, и взял. И те двое за ним.

— При Дейрусе не положено, — перевела Айра. — Без Дейруса положено. Есть хочется всем, а записывать некому.

Про половники Тай молчала, и Айра тоже. Они стояли у поленницы втроём, один клал дрова, а двое смотрели, как он кладёт, с большим вниманием: глаза, как-никак, надо было куда-то деть.

Два. А мой лежит в ящике, под лавкой, и это, если по-честному, уже не самооборона. Это коллекция. И самое неприятное в коллекции то, что Тай про неё знает.

— Мама сказала, дымоход сегодня поднимут, — сообщила Тай поленнице. — В крыле Тени. Печник сказал «не сейчас», а мама сказала «сейчас», и он полез. Я думала, он не полезет. Он полез.

— Он твоей маме сказал «не сейчас»?

— Было дело. Мама ему объяснила, что такое сейчас. Теперь он сам у неё спрашивает, где ещё дымит.

И пошла обратно к поварне, и половники стукали на каждом шаге: раз, раз, раз. У крыльца она обернулась и поглядела на Айру, не на Ивара, и по лицу выходило, что у неё тут не два половника, а два свидетеля.

Ивар протянул руку. Айра вложила полено.

— Вчера вы стояли тут дотемна, лицом к воротам, — заметил он ряду. — Я носил дрова мимо, и вы не обернулись.