А у стола, вполоборота к двери, с бумагами в руке стоял ректор.

Лампы тут горели вполсилы, привычно, по-домашнему: здесь их, видно, никто и не помнил другими. И в этом честном полусвете Айра впервые рассмотрела его не как силуэт и не как пару белых глаз из темноты. Не старый. Моложе, чем полагается ректорам, — а виски седые, будто заняты у кого-то постарше и не возвращены. Лицо сухое, выверенное, без единого лишнего движения — как и всё остальное. Пахло в комнате грозой — негромко, обжито: не той свежей грозой, что в арке, перед самым ливнем, а как в доме, где топят каждый день. Гроза здесь просто жила.

И ещё — тонко, из-под грозы — палёной бумагой. Недавней. Кто-то тут жёг написанное, и не один лист.

— Адептка Сол, — сказал ректор, не отрываясь от бумаг.

— Господин ректор.

Он перевернул лист. У него были рабочие руки — по-своему рабочие: пальцы в чернилах, старая мозоль у пера. Начальство, по опыту Айры, рук не пачкало. Начальство подписывало. Этот, выходит, писал сам — и много.

— Вы рано.

— Наверстываю. — Она выдержала такт: его же школы. — За мной числятся шесть минут.

Он поднял глаза. Секунду смотрел — светло и без выражения. Добавлять к этому взгляду ему не требовалось отродясь.

— Числятся.

И пошёл к кабинету, на ходу, не оборачиваясь:

— Устав дочитали?

— Половину.

— Дочитайте. Вторая половина понадобится вам раньше первой.

Дверь кабинета затворилась за ним — не до конца. На ладонь. Надзор это был, приглашение или просто рассохшаяся дверь — понимай как знаешь. Айра решила не понимать никак. Так было дешевле.

На столе приёмной, у самого края, лежал знакомый журнал — приехал раньше неё и уже был раскрыт на её странице. При нём — перо и чернильница. Она вписала в графу «18:55», расписалась (роспись «Сол» вышла сама, не спросясь) и села на скамью.

Час пошёл.

В приёмной было слышно две вещи: маятник и перо. Перо работало за дверью быстро, почти без пауз — он не подбирал слов. Или подобрал их все давным-давно, заранее, на всю жизнь вперёд. Маятник мерил это дело вслух — канцелярский песок, только с голосом.

Айра сидела скучно и работала глазами: не из умысла даже — иначе смотреть она не умела.

Стол приёмной был пуст. Не прибран — пуст: ни листка, ни огрызка сургуча, ни забытого пера. Такой стол бывает у нищих — и у людей, которые понимают всё. Окно запиралось на простую вертушку, карниз под ним шёл широкий, каменный. Это она отметила без всякой задней мысли. Для души. Душе спокойнее, когда знаешь, где выход.

Кошка на подоконнике развернулась, поглядела на Айру одним глазом, жёлтым и нахальным, и завернулась обратно. Ей тут явно было тепло, привычно и плевать на всех. Айра успела позавидовать: пятый день в академии, а до кошкиного чина ей было ещё расти и расти.

Интересно, за что тут сидишь ты. Тоже, поди, что-то требующее особого наблюдения.

Хлеб в тряпице лежал за пазухой, тёплый от неё самой, и есть его Айра не стала — не при этой двери. Она сидела, слушала перо и училась новому делу: выглядеть мебелью. Получалось, по её собственному мнению, неплохо.

Где-то на середине часа перо за дверью остановилось. Коротко прошуршало — лист, ещё лист. Потом тонко, знакомо потянуло палёным: за дверью жгли написанное. Айра смотрела на тёмную щель и держала лицо пустым, на всякий случай, — мало ли кто тут умеет смотреть сквозь что.

Пишет сам, жжёт сам. Начальство, которое не доверяет даже собственной корзине для бумаг. Знаешь, господин ректор, у нас таких звали людьми с прошлым.

Перо заработало снова.

К концу часа она изучила приёмную до последнего гвоздя и знала её теперь, как знала когда-то рынок: наизусть и на слух. Стрелки на часах сползались к восьми. Айра выждала до без двух минут, поднялась и шагнула к журналу. Две минуты — законная погрешность любых часов, так считала вся улица, и ни один скупщик ещё не оспорил.

— Девятнадцать пятьдесят восемь, адептка Сол, — сказали из-за двери.

Голос был негромкий, не громче пера. Дверь не открылась. Перо не остановилось.

Айра посмотрела на щель. На часы. Снова на щель.

Села.

Кошка приоткрыла один глаз, оценила её и закрыла обратно, со всей возможной деликатностью.

Две минуты Айра досиживала, глядя, как маятник доедает их по капле. Улица, значит, считала одно, а Архонтия — другое, и на всю её громаду были одни-единственные часы, которые никогда не врали. Стояли они не в приёмной. Когда стрелка дотянулась наконец до восьми, Айра встала, вписала в графу «20:00» — цифры вышли твёрдые, злые, — расписалась и пошла к двери.

Уже у порога, взявшись за ручку, она услышала из-за спины, сквозь ту же щель:

— Не опаздывайте.

Глава 8. Пустая кровь

Кровь в мире делилась на шесть родов. Так утверждала доска.

Теорию крови первокурсникам читал магистр Восс — сухой, серый, из Архива: мантия сидела на нём как влитая, будто он в ней и родился. На первой лекции он представился одним словом — «Восс» — и это, судя по всему, была самая длинная речь, какую он соглашался потратить на себя. Говорил он так, словно каждое слово у него вычитали из жалованья. И оттого, как ни странно, его слушали.

Сейчас он чертил на доске лестницу: шесть строк, одна под другой, и у каждой — своя полочка с пояснениями. Мел стучал бодрее, чем звучал сам Восс. Наверху, понятно, самые родовитые. Внизу теснились все остальные.

— Шесть родов крови, — сказал Восс, поставив последнюю черту. — Всё, что состоит в Реестре. Всё, с чем вам предстоит жить, работать и, у кого не сложится, сражаться. К концу месяца будете читать эту лестницу наизусть — сверху вниз и снизу вверх.

Он положил мел и посмотрел на зал так, будто пересчитал его оптом.

— Кровь — это инструмент. Инструмент положено знать наперечёт. Свой — чтобы им работать. Чужой — чтобы понимать, как работают другие и с чем вам придётся иметь дело.

Айра решила, что с магистром Воссом они сработаются.

А вот зал был того же мнения о предмете, что и об истории: треть спала, треть готовилась. Скрипели перья: Архив писал, Клинок рисовал на полях, Тень сидела с пустыми руками, потому что Тени записывать не полагалось. Тевр рядом страдал: пальцы у него нервно постукивали по столу, изнывая от невозможности записать услышанное.

Айра не страдала. Айра переписывала доску туда, где у неё не отнимут. Ещё вчера, на первой лекции, этот сухарь показался ей самым полезным человеком академии — сегодня он это подтверждал. Про любого встречного мага её улица знала два слова: может жахнуть. Чем, как далеко, сколько раз подряд — это выяснялось всегда поздно и чаще всего на бегу. А тут стоял человек у доски и раскладывал по полочкам весь чужой арсенал. Даром.

— Архонтиды. — Мел вернулся в руку и стукнул по верхней строке. — Старшая кровь. Роды-основатели. Их природа — подчинение и подавление. Архонтид не разрушает чары. Он делает так, что чарам не с чего начаться. Забирает у вас саму суть магии.

— А правда, — спросили с красной стороны, — что архонтиду нельзя сопротивляться?

— Смотря кому, — Восс перешёл к следующей строке.

Красная сторона немного пошепталась, выясняя, кому именно и что магистр вообще имел в виду.

— Светлые эльфы: иллюзии, память, работа с восприятием. Лесные — живое. Морские — вода и ветер. — Мел спускался по ступеням, не задерживаясь. — Демониды и их полукровки — жар.

На «жаре» с красной стороны зала кто-то гордо кашлянул. Кашель Айра узнала бы из тысячи. Восс не поднял глаз от доски.

— Люди. — Он дописал нижнюю строку и отряхнул пальцы от мела. — Природа заимствованная: своего голоса нет, перенимают чужие. Медленно. Слабее оригинала. Зато — любые.

— А почему у нас нет своего? — спросили из середины зала. С обидой.

— Спросите у своей крови. Мне она не докладывает.

Полочка у людей вышла самой тесной. Айра поглядела на неё с сочувствием земляка. Ну ничего, убогенький, зато свой.