Соседи как соседи, — подумала Айра, дочищая миску. — Бывали и хуже.

Спать она легла рано, до колокола, и заснула, едва легла, — сытая, в тепле и на две росписи ближе к ответу господина ректора.

Утром, без двух минут семь, канцелярист поднял глаза на неё, а не на часы. Уже одно это было событием.

— Явка не требуется.

Айра остановилась на полушаге, как лошадь перед ямой.

— То есть как?

— По вашему прошению. Резолюция.

Он выложил на конторку лист — её собственный, форма девять, с заборными буквами и почти каллиграфическим «Пункт 43». Поперёк верхнего угла, наискось, шла чужая строка.

Почерк она оценила раньше, чем прочла слова. Узкий, прямой, скорый, без нажима и без единого украшения: буквы не выписаны — поставлены. Она бы, пожалуй, и не удивилась, окажись у писавшего печать под каждую букву. Почерк канцеляриста она мерила неделей работы. Этот бы она не взялась подделывать вовсе: он был весь из привычки, а привычку не срисуешь.

«Удовлетворить. Время отбытия — с девятнадцати до двадцати. Место — приёмная ректора. И. Дейн».

Айра прочла. Перечла.

Первой пришла мысль тёплая и простая: утро — её. Семь часов, завтрак, законный час — всё, за что она воевала два дня по всем правилам бумажной войны, лежало теперь на этом листе, добытое, с печатью.

Второй, по пятам, не дав дожевать радость, пришла цифра. Девятнадцать. Ужин открывали с семи.

Ах ты хитрый, изворотливый, проклятущий...

Она стояла над листом и почти слышала, как двумя этажами выше сухо щёлкнуло часовое колесо. Он не отказал. Об отказ можно опереться, с отказом можно воевать. С «удовлетворить» воевать нечем. Она ведь просила перенести? Перенесли. Час она в бумаге не указала, и некому было подсказать, что здешняя бумага исполняет написанное буква в букву. И ни волоском больше. Пункт сорок третий, кстати, никто и не нарушил: время отбытия определила канцелярия. Его почерком.

А я-то гадала, каким почерком он пишет «отказать». Никаким. У него, похоже, и слова такого в чернильнице нет. Зачем отказывать, когда можно вот так — удовлетворить.

Под резолюцией стояло: «И. Дейн». Она поглядела на подпись отдельно.

Хоть познакомились. Господин И. Дейн. Такое себе имечко.

— С какого дня? — спросила она вслух.

— С сегодняшнего.

— А журнал?

— Передан по месту отбытия.

Журнал-сирота поехал за ней следом, как приданое. Айра сложила лист по его сгибу, чужому и жёсткому, и забрала с собой.

— Приёмная — это где?

— Третий этаж. Правое крыло. — Канцелярист уже писал. Потом, не поднимая головы, добавил вторую фразу сверх необходимого за всё их знакомство: — Рассмотрение по форме девять — три дня.

— А прошло?

— Меньше суток.

Он не сказал к этому ничего, и она не спросила.

Завтрак в законный час выглядел так: яичница — горячая, с паром, на топлёном масле, а хлеб мягкий, утренний, и брали его с полной полки, а не выуживали чудом. Айра села со своей миской и первую минуту просто ела, никуда не торопясь, на общих правах, в полном утреннем гвалте.

Победа на вкус оказалась как тёплый хлеб с маслом. Ничего слаще она за три года не пробовала.

— ТЫ ТУТ! — Тай возникла над столом со своим подносом, и на подносе, кроме её собственной, стояла вторая миска, отвоёванная заранее, по уже отработанной науке. Она поглядела на яичницу перед Айрой, на полную полку хлеба, потом снова на Айру. Закон природы рушился у неё на глазах. — Почему ты тут? Ты же... у тебя же час!

— Час переехал. На вечер.

— Куда?!

— В приёмную ректора. С семи до восьми.

Тай села. Медленно — насколько она вообще умела делать что-нибудь медленно.

— Я узнавала про приёмную, — протянула она с уважением. — Когда собирала, что где. Туда просто так не ходят даже старшие. Туда вообще никто не ходит: кураторы, и те по вызову и по одному. — Вертикальные зрачки сузились, и в них проступил уже знакомый Айре охотничий азарт. — Ты понимаешь, что это?

— Наказание?

— Это лучший наблюдательный пункт в академии! — Тай наклонилась через стол, и Айру обдало сухим жаром. — Кто ходит к ректору, когда, с какими лицами, — всё через эту комнату! Я в тебя очень, очень удачно вложилась. Выгоднее меня не вкладывается никто.

— А сам ректор там, по-твоему, не сидит?

— Сидит, наверное. — Тай отмахнулась от ректора ложкой. — Но он же молчит всегда. Посидите, помолчите. Ты умеешь, я видела.

Посидите, помолчите. План надёжный, как часы в канцелярии.

— Кстати! — Тай ткнула ложкой в воздух, вспомнив. — Ты знаешь, что такое Первый порог?

— Нет.

— И я нет! — сообщила она с торжеством. — И никто. Я спросила шестерых старших. Мне рассказали, что первокурсников запирают на ночь в подвале, без света. Что выводят на озеро — на ЭТО озеро — и там что-то делают. А один, с третьего курса, сказал, что это просто письменная работа. — Тай помолчала и прибавила мрачно: — Ну это бред конечно. Кто будет мучить первокурсников письменной работой, когда есть тёмный подвал и проклятое озеро?

— Когда?

— На второй неделе. Всем первым курсом. — Она пожала плечами, и жар над ней качнулся. — Порог и порог. Через пороги я хожу с двух лет. Ни разу не упала... почти ни разу.

Айра доела яичницу и ничего не сказала. Испытание. Всем курсом. Слово «порог» ей не понравилось. Она уже прошла не одну проверку в Архонтии, и каждый раз что-то грозило пойти совершенно не так. Какая-нибудь ещё одна чаша, которая думает десять секунд. Ещё один страж, который смотрит дольше, чем на всех. А что если в этот раз её раскусят? Прощай, горячий завтрак?

Ладно. До второй недели ещё дожить надо. У меня вон — приёмная в семь.

День покатился знакомой колеёй: с утра — история, где лектор Эйн тем же тёплым молоком разливал по залу какой-то давний договор, и даты в этом молоке растворялись без остатка. За историей шла наука новая — теория крови: сухой магистр из Архива раскладывал по столбикам, какая кровь на что способна и чем чужая опасна. Зал скучал. Айра слушала по-скупщицки, не упуская ни слова: три года она уходила от людей, не зная толком, чем они могут ударить, — а здесь это читали с кафедры, даром. После обеда — час в подвале: декан гоняла их по двору Корпуса, не выходя из-за стола. Сколько окон на восточной стене, какие светятся к вечеру, из каких просматривается насквозь весь двор. К концу часа Айра могла бы нарисовать этот двор углём на стене, с водостоками, — умей она рисовать. И будь у неё уголь. И не вертелось бы в голове голосом Отта «Рисовать запрещено».

Возвращаясь через двор, она в первый раз увидела, как работают старшие. В узких окнах практического крыла, на втором этаже, плели: тонкие нити — серебряная, две рыжих, одна зелёная — зажигались в тёмных проёмах, изгибались, сходились в узел и гасли. Издали это походило на ярмарочные огни, только тише и строже. Айра обнаружила, что стоит и смотрит, задрав голову, как деревенская. Красиво. Подозрительно красиво. По её опыту, красивое дешёвым не бывало — интересно, чем за такое платят.

С обеда она унесла ломоть хлеба, завернув в тряпицу: старую науку новые порядки только освежили. На улице живут не от миски до миски, а от заначки до заначки. Ужин у неё нынче переехал в приёмную, и Айра о-о-о-очень сомневалась, что И. Дейн даст ей миску похлёбки во время отбытия.

Дорогу она нашла без расспросов. Компас у неё теперь был свой, выверенный: чем ближе к ректору, тем ленивее свет. В правом крыле третьего этажа лампы линяли одна за другой, и по этому следу она шла уверенней, чем по любой табличке, а последний поворот угадала за десять шагов, по сумеркам в конце коридора.

Дверь была приоткрыта. Айра вошла.

Приёмная оказалась комнатой в два окна: стол у стены, при нём стул, вдоль другой стены — скамья, тёмная, длинная, на которой за триста лет отсидела своё, поди, вся академия. Часы с маятником — близнецы канцелярских, такие же мстительные. На подоконнике, свернувшись потрёпанным клубком, спала пегая кошка. Эта, похоже, состояла при ректоре без всякого журнала — единственная в академии.