Этот расписался.

Выходило, что по арифметике Юста человек, который в тот час поднялся в нижний зал, ничего дурного не сделал. Раз расписался — значит, не крал. Значит, по надобности. Бумага была им довольна.

Первым с доски они тогда вычеркнули Кеониса — ассистента иллюзорной. Быстро, спокойно, в одну черту по линейке: его проверила сама Виерна, и на этом разговор кончился.

А саму Виерну — декана — не проверял никто.

Глава 18. Живая бумага

Верен не спал.

Это выяснилось сразу, как только Айра поднялась к нише: очки у него сидели на лбу, рукав был подвёрнут со вчерашнего, а у локтя стояла кружка, в которой чай остыл так давно, что его уже можно было смело хоронить без лишних церемоний. Чай. Не Верена. Хотя он тоже выглядел так себе.

— Я всю ночь думал, как проверить руку декана, — объявил он, не здороваясь.

— И?

— И я придумал шесть способов. — Он поднял палец. — Все шесть требуют, чтобы мы сначала спросили декана.

Айра поставила на конторку то, что принесла: половину рыбного пирога, завёрнутую в тряпицу, потому что не спавший всю ночь человек обычно и не ел, а ей нужен был не мученик, а архивист.

— Объясняй.

— Роспись сверяют по образцу. — Верен пирог заметил не сразу, а заметив, откусил рассеянно, для порядка. — И вот тут беда в классе подписи. На казённых бумагах декан Виерна подписывается полным именем — таких у меня в архиве сотни. А в книге дежурств стоит росчерк: две буквы в одну петлю и хвост. Росчерком расписываются за вещь, и образцы росчерков лежат в одном месте — в ключевой ведомости, где берут ключи.

— А ведомость?

— В канцелярии декана факультета.

— То есть проверить руку декана можно, попросив её у декана.

— Именно. Здравствуйте, госпожа Виерна, дайте, пожалуйста, вашу подпись — я хочу убедиться, что вы не убийца.

— Не годится.

— Я и говорю: шесть способов. — Он вздохнул. — Все шесть заканчиваются одним и тем же разговором.

— Ты её позавчера узнал без всякой ведомости.

— Узнал. — Верен положил ладонь на стопку описей, будто придерживал её от возражений. — Узнать — не сверить. Две буквы и хвост, и я могу ошибиться. А ошибиться тут нельзя: если я скажу «это её рука», вы четверо будете думать про декана то, что потом не отдумаете.

Айра отошла к окну и посмотрела вниз, во двор, где со вчерашнего вечера лежали еловые лапы, а двое из хозяйственной службы волокли к парадному крыльцу скатанный ковёр, наступая на него по очереди. Волокли, судя по спинам, не в первый раз.

Тупик был честный, добротный. В такие обычно упираются, когда долго и упорно идут по неправильному пути.

Хуже другое. Проверить подпись было нечем, а значит, и версию не снять. А версии, которые нельзя ни подтвердить, ни снять, имеют дурную привычку сидеть в голове и тихо портить всё остальное — как гвоздь в подошве, вроде и ходить можешь, а вроде и ржавая железяка тебе в пятку впивается.

— Тогда откладываем. До бала.

За спиной скрипнуло: Серак сдвинул табурет и разложил перед собой ярлычки — маленькие, из тонкой жести, каждый с процарапанным номером. Он подписывал их не глядя, одной рукой придерживая мешочек, и каждый мешочек после этого завязывал одинаковым узлом. Узлы выходили одинаковые, как чеканка. Красть у Серака она бы не пошла — из уважения. Ну и попадаться неохота.

— Три пробы из девяти, какие задумал. — Серак не поднял головы. — Песок из-под неё, соскоб с жестянки, воск от свечи, которая при ней померла. Остальные — до бала не успею.

— А до бала — успеешь?

— Успею, если меня не будут звать таскать ковры. — Он затянул узел. — Меня уже звали дважды.

— Отказался?

— Первый раз отказался. Второй раз таскал.

Про ковры Айра всё поняла ещё утром.

Их вынесли к балу вчера — и вчера же они начали возвращаться: парадную залу ковры не любили, а любили кладовую, где темно, сухо и никто по тебе не ходит.

Утром, поднимаясь в архив, Айра встретила одного на лестнице. Он полз вниз, вспучиваясь горбом посередине и подтягивая себя короткими рывками, — огромная неторопливая гусеница, у которой в жизни есть цель. Айра посторонилась и пропустила. Ковёр прополз мимо, не поблагодарив.

Внизу, на площадке, его ждали двое — и, судя по всему, ждали эти двое не впервые.

— Опять пополз! — донеслось снизу. — За угол хватай, за угол! Не за середину, дурень, он тебя стряхнёт!

Держись, дружок. Я за тебя.

Тай пришла последней и сразу заняла собой половину ниши, как умела только она: плечом сдвинула стопку описей, локтем — чернильницу, а на освободившееся место поставила кувшин.

— Пейте, пока горячее.

— Оно не горячее, — заметил Верен, потрогав бок кувшина.

Тай молча обхватила кувшин обеими ладонями, подержала так, сколько нужно, и подвинула его обратно.

— Теперь горячее.

Верен посмотрел на кувшин. Потом на Тай. Потом снова на кувшин — и вздохнул, потому что мир опять доказал, что для некоторых он устроен неприлично удобно.

Ну вот, все в сборе.

Она вытащила из-под локтя Верена вчерашний лист — обратную сторону бракованной описи, на которой он ночью нарисовал большую залу, — и разложила на конторке.

— Работаем.

Зала на бумаге выглядела беспомощно: прямоугольник, восемь крестиков-колонн, дуга галереи сверху и подпись «двери» у трёх мест, из которых одно Верен подписал дважды, потому что забыл, что уже подписывал.

— Вот тут вход для гостей, — начал он. — Тут для наших. Тут кухонный ход, им ходит прислуга и, по слухам, все остальные. Галерея опоясывает залу по второму ярусу, но за бархатным шнуром…

— Знаю.

— …за бархатным шнуром гостевые ярусы, и туда нас не пустят.

— А кто там будет-то, наверху? — Тай грела ладони о кувшин.

— Дом Кер. Куратор с писарем. И лорд Мат — этого ждут к самому балу. — Имя Верен произнёс с той интонацией, с какой называют сумму прописью. — Столичный попечитель. Половина пристроек академии стоит на его деньгах, если верить табличкам на пристройках. Свита прибыла вперёд и третий день готовит приезд так, будто едет не человек, а наводнение. Дальше список гостей Совета, но его мне не показывали, и это отдельно обидно.

— А осенний? Ну, этот. С ладаном. Дейрус. — Тай сморщила нос, будто ладан уже стоял в нише. — Который матушке моей почтение передавал.

— Не значится, — сказал Верен с заметным облегчением.

Вот и хорошо. Вот и пусть дальше не значится.

Айра положила ладонь на дугу галереи.

Гостевые ярусы. Место, с которого видно всю залу и с которого никого из них не будет видно. Слепая зона в самой середине их аккуратного плана — и обойти её нечем, потому что чары там читают не лицо, а кость с гербом на шнуре, а костей с гербом первокурсникам не выдают.

Сделано по уму — вот что обидно.

В кармане у неё лежала такая кость.

Она об этом не сказала.

В списке того, о чём никому не расскажет, прибавилась строка.

Выходило, что со своими она поступает ровно так, как ректор поступает со всей академией: молчит и не врёт. Неприятная мысль. Особенно тем, что так оно всё и было.

— Пусть будет слепой. Дальше.

— Я всё нарисовал, а спросить забыл, — признался Верен. — Что мы там делаем?

— Смотрим на пятерых. — Айра повела пальцем по прямоугольнику. — Завтра вечером в одной зале окажутся все, кто вяжет морок высшего разряда, вся свита Кер и половина Совета. Такого случая до конца сессии больше не будет.

А сессия — это всё, что у неё есть. Об этом она тоже не сказала.

Дальше пошло дело. Верен расчертил залу на четыре части, каждую подписал именем и трижды переспросил, все ли согласны, потому что любил, когда очевидное проговаривают вслух.

— Кухонный ход и восточная стена. Серак. Если у кого-то в руках окажется вторая такая дрянь — увидишь ты, больше некому.

— Кухонный — это где ковры таскают?

— Это где таскают всё.