— Останемся при своих.

Помолчали. Хорошо помолчали, по-рабочему: дело решено, но ещё не начато. Самый счастливый час любого дела — пока оно ещё никого не подвело.

— Я умею красть вещи, — нарушила молчание Айра. — Всю жизнь умела. Весной вон человека украла — получилось же. Но вещи, которую нельзя сжечь и нельзя показать, я ещё не крала. Интересно, какой у неё вес.

Она сказала это почти легко — и увидела, как он повернул голову — медленно, с таким лицом, будто весь вечер откладывал одну мысль и теперь обязан её выложить.

— Вес, — повторил он. — Вот именно. Была в отцовской передаче ещё одна часть — я в одиннадцать принял её за семейную считалку. Отец перечислял, кто нёс вещь вниз. Поимённо.

— Сколько?

Он назвал не число. Он назвал хуже, чем число:

— Одним нам не унести. Даже вдвоём.

Кот спал на кровати во всю свою дарственную длину и на её приход не потратил даже уха. Айре, как всегда, осталась треть — но сегодня она в кровать и не собиралась.

Она села к столу, не зажигая лампы: по темноте она работала лучше, темнота не отвлекает. И выложила перед собой всю летнюю добычу, какая была: щепоть полыни в тряпице, память о трёх склянках, разошедшихся по схронам, огниво... огнива не было. Огниво осталось у законного владельца, в кармане, и почему-то от этой мысли хотелось улыбаться.

Список выходов она не составляла — выходы были не нужны. Вместо него в голове сам собой складывался другой список. Такого она не вела никогда, потому что не из чего было: люди. Кто умеет держать. Кто умеет молчать. Кто умеет не спрашивать. Кто придёт, если позвать, и кого звать нельзя, потому что придёт.

Список получался длиннее, чем она думала. И короче, чем было нужно.

Одним не унести. Даже вдвоём. Ну что, Айра. Всю жизнь ты считала выходы. Посчитай теперь тех, кто войдёт с тобой.

Глава 6. Наводнение

Наводнение началось, как положено наводнению, с малой воды: первая подвода вкатилась в задние воротца ещё до рассвета, и стук её колёс по брусчатке был последним тихим звуком этого дня.

Дальше пошло валом. Мука, солонина, свечи, тюки с зимним сукном для формы, бочки, короба, снова мука. Осенний обоз академия принимала раз в году, и раз в году задние воротца узнавали, что такое настоящая жизнь. Айра стояла при них с мелком и куском доски — принимать обоз полагалось её должности. Летняя смотрительница по всем бумагам кончалась с приездом учеников. Но кончиться ей было некуда: списка, в котором она числилась, по-прежнему не существовало. А увольнять человека из несуществующего списка — задача не для здешних смертных.

Службы вокруг доживали последнее вольное утро — громко и не приходя в согласие. Кухня с ночи топила все печи разом, и Марга щупала привезённые мешки, как лекарь щупает раненых: этого на стол, этого в кладовую, этот не жилец. Стража явилась открывать воротца с опозданием — она всё лето опаздывала на собственные смотры и отучиться за одно утро не сумела. Прачечная с ночи кипятила бельё на весь приезд и утонула в собственном пару: снаружи было не разобрать, трудятся там ещё или уже сдались. А посреди двора, на самой высокой точке брусчатки, стоял Отт со своим листом и оглядывал это всё. Вид у него был как у полководца, к которому наконец-то привезли войну.

Запреты у него были заготовлены с лета — свежие, ни разу не нарушенные. Сегодня им предстояло пойти в дело. И во всём дворе к этой встрече готов был он один.

К подводе с лесом Айра подошла без спешки, с доской на сгибе локтя, как подходила ко всем прочим.

Лес был ремонтный, к зиме: брус, доски, скобы в бочонке, петли в промасленной ветоши. И поверх всего — дверная колода: дубовая, тяжёлая, в человеческий рост. Для какой-то из тех дверей, которые академия чинила третье столетие по очереди. Айра поглядела на колоду. Колода полежала в ответ.

Плана на колоду у неё не было. Но в её прежней жизни хорошие вещи и хорошие дырки редко появлялись одновременно: сперва находишь дырку, потом — что в неё положить, и наоборот тоже работало. Дубовая колода с петлями была из тех вещей, под которые дырка обязательно найдётся.

Она пометила подводу мелом — «к разбору не спешит». И велела двоим с дворни откатить её в дальний сарай при конюшнях, четвёртый от угла. Очередей на разбор в академии было три: спешная, обычная и «после праздников». Четвёртой не существовало — а значит, не существовало и того, кто однажды спросит, куда делась четвёртая. Вещь, спрятанная в чужом порядке, хранится лучше, чем в своём кармане. Карман могут обыскать, а порядок никто не проверяет — на то он и порядок.

— Доброе утро, — сказали сзади.

Ректор шёл через хозяйственный двор своим обходом — тем же шагом, каким обходил галерею. Только тишины этому шагу оставалось часа четыре. Он оглядел гору коробов, паникующую прачечную, Маргу в клубах мучной пыли.

— Готовимся?

— Как к наводнению, господин ректор. Спасаем ценное, остальное учимся не жалеть.

— Разумно. — Он проводил взглядом бочку, которую катили сразу трое, потому что катиться прямо она отказывалась. — К вечеру здесь будет не протолкнуться. Если вам понадобится тихое место, его не будет.

— Знаю. У меня было целое лето тихого места.

— И как?

Айра подумала.

— Переоценивают.

Уголок его рта дрогнул и почти дошёл до улыбки — в этот раз времени не хватило совсем чуть-чуть. Он кивнул и пошёл дальше, к складам. По дороге его перехватила Марга — с претензией на два котла, которые прачечная «увела и не вернула». Слов Айра уже не разбирала. Но по жестам выходило, что котлы Марга ценит дороже прачечной — вместе с паром и всей обслугой, сколько её есть.

Держитесь, господин ректор. Наводнение начинается не с воды. Оно начинается с котлов.

К полудню пошла большая вода: кареты.

Айра выбралась к главным воротам по долгу службы: багаж тяжелее ручной клади уезжал во внутренние дворы «в порядке очерёдности». Очерёдность эту кто-то должен был изображать. Двор перед воротами стоял затором: кареты, сундуки, слуги, которых дальше черты не пускали. И вся любовь, страх и наставления семейств кипели на последних десяти шагах, у конторки писаря.

Писарь был всё тот же, и перо у него было всё то же, и голоса он не повышал.

— Два места при себе. Остальное — в очерёдность.

— Но это подарки! Для наставников!

— Наставники извещены и держатся. Два места.

У самой черты, по эту сторону, стояла Адалис Кер — учебная часть выставила её к заезду. Никто в академии не умел так вежливо и так насмерть разворачивать чужую свиту. Слуг какого-то среднего дома, пробовавших пронести за черту «самое необходимое», она остановила одним наклоном головы. Те сдались сразу: жест был им знаком по службе.

Айру она нашла глазами с первой попытки и наклонила голову иначе: на полпути между поклоном чужому человеку и кивком своему.

— Адептка Сол. Рада видеть. — И, поравнявшись, вполголоса, не меняя лица: — Кузен ещё не знает, что я остаюсь до весны. Не лишайте меня удовольствия.

И вернулась к черте — безупречная и недосягаемая, как всегда. Только теперь это была работа: год назад она сходила с такой же подножки сама.

Над затором, поверх голов, катился торжественный гул: Стихоплёт исполнял приветствие новичкам. То самое, выношенное за лето: Айра узнала «внемли» из четвёртой строфы, которую слышала три дня назад на репетиции. Сейчас шла, судя по всему, девятая или десятая. А между строфами страж успевал ещё и работать: рифмовать входящих поимённо. Две очереди разом — так не всякий писарь умеет.

Перед нишей стоял и бледнел мальчишка — из тех, кого в толпе не замечаешь, пока не наступишь. Стихоплёт склонил к нему каменную голову и молчал уже долго. Нехорошо молчал. Творчески. Имён он не спрашивал никогда: поглядит — и знает. Обычно взгляда ему хватало на первую строфу. Тут не хватало.

— О юный Торп… — прогудел он наконец и умолк. — Горб. Недостойно. — Помолчал ещё. — Короб. Худородно. О наследник жерновов, чьи… нет. Жернова я отдал позапрошлой осени. Повторяться недостойно. — Каменные веки тяжело опустились. — Мельники. Это меняет размер.