Мальчишка Торп бледнел с каждым черновиком и к «мельникам» стоял уже белее собственной родовой муки.

Очередь застонала — стон был опытный, слаженный: за утро успели спеться. Чуть в стороне, у стены, стоял парень постарше. Лицо его Айра помнила: год назад на этом самом месте род Кессельроде пережил четверть часа черновиков. Теперь наследник рода смотрел на муки Торпа как ветеран на новобранца: без злорадства, но и без малейшего желания поменяться местами.

— Главное — не отвечай в рифму, — негромко посоветовал он через головы. — Он решит, что это состязание.

Совет ушёл в толпу, толпа передала дальше.

— Стихоплёт! — гаркнули от карет. — А по мне ты тоже скучал? Или только по свежим?

Очередь застонала снова, но уже иначе — с надеждой: этот голос явно знал, что делает.

Тай шла через затор тёплой волной: сундук на плече, дорожный мешок поперёк груди. Толпа перед ней расступалась сама — так расступается всё, что легче и холоднее. За два шага до ниши она остановилась и посмотрела на стража снизу вверх — сияя.

— Не отвлекайте меня, адептка! — Каменная голова даже не повернулась. — Я могу потерять… так. На чём я остановился? Хм. — Пауза сделалась подозрительно долгой. — Начнём сначала.

— Что, всё приветствие?! — ахнул кто-то в очереди.

— Искусство, — с достоинством прогудел Стихоплёт, — не терпит середины.

Очередь взвыла. Тай обернулась к очереди и развела руками — свободной рукой и плечом с сундуком. Мол, хотела как лучше, имейте совесть, я вам тут единственное развлечение. Мальчишке Торпу она бросила, проходя:

— Не бойся, малёк. Он добрый. Просто вечный.

А потом увидела Айру — и затор перестал существовать.

Сундук поехал с плеча и встал на брусчатку со звуком брошенного якоря. В следующий миг Айру взяли в объятия, в которых кончился воздух и началось лето: от Тай пахло дорогой, домом и корицей — корицей она, кажется, пахла даже во сне.

Потом Тай отодвинула её на вытянутые руки и оглядела с ног до головы.

— Так. Похудела. Не спорь, я вижу. У меня на этот случай всё привезено. — Дорожный мешок был расшнурован одним движением, и в руки Айре лёг свёрток размером с хорошее полено, тёплый, тяжёлый и пахнущий так, что ближайшие полтора человека очереди обернулись. — Держи. Это с дороги. В сундуке ещё три таких, вопрос закрыт, возражения не принимаются.

— Я не возраж...

— Вот и правильно, я всё равно не слушала. — Тай вскинула сундук обратно на плечо, как вскидывают ребёнка, и просияла ещё шире. — Ты мне всё расскажешь. Что было, чего не было и что ты опять недоговариваешь, — я по лицу вижу, что недоговариваешь, у тебя лицо честное-честное, аж подозрительно. Но сперва казарма. Если мою комнату отдали — я буду горевать. Громко. Всем слышно будет.

И тёплая волна покатилась дальше, к арке. А Айра осталась со свёртком в руках и с тем чувством, которое за год так и не подобрало себе названия: будто печку, которую ждали к зиме, привезли, не дожидаясь холодов.

Свёрток она, разумеется, оставила себе. Отказываться от еды её жизнь не научила, а Тай — тем более.

Разгрузку у арки к тому часу академия принимала с двух сторон. Со двора сундуками распоряжался мастер Брек — по-плацевому, командами. От ворот их пропускал капитан Брук, по-постовому, с подозрением. Оба пятились, командуя каждый со своей стороны. У одной подводы они наконец встали борт о борт — и обернулись одновременно.

Очередь ахнула. Рядом стояло то, о чём в академии годами шептались: одно лицо — дважды, на расстоянии локтя, и на обоих одинаковое выражение глубокого взаимного непризнания. Оба оскорбились разом, зеркально — и этим доказали двору всё окончательно.

— Они братья что ли? — спросил кто-то.

— Да ты на них посмотри, единоутробные, точно тебе говорю, — отозвались из очереди.

Новички тем временем копились за аркой одной толпой: ворота пропускали их по одному, а двор собирал обратно вместе. К середине дня брусчатки под ними стало почти не видно. Наводнение, как ему и положено, прибывало.

Свободным во всём дворе оставался один пятак — у восточной стены, под белым деревом. Туда не вставал никто. Новичкам никто ничего не объяснял, да они и не спрашивали: просто толпились теснее, чем нужно. Пятак оставался пустым. А белое дерево стояло над ним без единого листа — как стояло летом и как будет стоять зимой.

Последним прибился Торп: над воротами, с опозданием на четверть часа, но с достоинством, прогремело наконец:

— Врата приветствуют адепта Торпа!

При нём не меч, не грамота — а торба,

зато с мукой, а не с пустой казной.

Мели, юнец: наука — жёрнов твой.

Судя по лицу Торпа, он ещё не решил, оскорбили его или наградили. В очереди завидовали: рифму на «Торпа» двор, поди, будет пересказывать до зимы.

Половодью полагался провожатый — и провожатый не заставил себя ждать.

Объявился он из-за угла поварни: бурый балахон до земли, ручища-лопата, зычное «Новоприбывшие! Все ко мне, кучкой!». Толпа потянулась на зов доверчиво, вся, — как потянулась год назад одна знакомая Айре дура с сумкой.

Айра стояла у стены, ела гостинец Тай и смотрела на провожатого с чувством глубокого профессионального удовлетворения.

Вес у провожатого гулял. С левой ноги на правую, с правой — куда-то в середину, где у человека ног вообще не бывает. Год назад она приняла это за хромоту — и попала вторым пунктом в список того, о чём она никому не расскажет никогда. Пункт этот с тех пор сидел в ней как заноза.

Сегодня она видела всё с первого взгляда: и гуляющий вес, и то, что балахон в середине толще, чем положено одному человеку. И то, что «провожатый» ведёт толпу вдоль прачечной по второму кругу. Новички не замечали — откуда им. Айра знала академию так, как нтарам и не снилось.

Она доела пирог, вытерла руки и вышла им наперерез.

— Экскурсия хорошая, — сказала она балахону. — Но со второго круга — платная.

Балахон остановился, подумал — и захихикал — в три голоса, вразнобой, отчего ближайшие новички попятились, а самый мелкий спрятался за самого длинного.

— Сдавайтесь, — предложила Айра. — Выйдет достойно.

Балахон осел на брусчатку с достоинством, какое только возможно при таком образе жизни. Из него прыснули трое — серо-бурые, головастые, знакомые ей теперь до последней дурной повадки — и кинулись в три стороны. Один в щель под поленницей, второй за бочки. Третий заметался и с обиженным верещанием умчался за угол, унося в лапке одну-единственную пуговицу. У кого из новичков стало на пуговицу меньше, выяснять не стали: целее рассудок.

Год, — подумала Айра, глядя нтарам вслед с чем-то подозрительно похожим на нежность. — Год я носила вас в списке. Считайте, что вычеркнула.

Новички смотрели на неё во все глаза — вся толпа разом. Маленькие, мятые с дороги, они решительно не понимали, куда попали. И глядели на неё как на единственного человека, который тут хоть что-то понимает.

Разубеждать их было некогда: подошёл Отт.

Отт оглядел рассыпанный балахон, толпу, Айру со следами пирога и сделал выводы со скоростью, которой позавидовала бы стража. Его самого уже окликали от складов, от прачечной и откуда-то с крыши. День рвал куратора на части, и первый курс в эти части не помещался.

— Новоприбывшие. Провожатых не слушать. — Он подумал и уточнил: — Настоящих провожатых слушать. Ненастоящих не слушать. Отличать научитесь к зиме, до зимы — не разговаривать ни с кем, кто в балахоне. — Взгляд его упал на Айру, и в глазах у куратора мелькнуло что-то похожее на арифметику. — Адептка Сол. Они вас уже знают. Значит, ваши. Маршрут общий, довести до распорядителя, по дороге ничего не показывать.

— Совсем ничего?

— Совсем, — отрезал Отт с глубоким убеждением. — Меньше видят — крепче спят. — И уже уходя, добавил через плечо своё, коронное, чем инструктировал провожатых, наверное, со дня постройки: — Плиты с гербом не топтать. К колодцу не подходить. Если услышите пение — вы его не слышали.