Айра и тут промолчала. Она видела, как он платил, и слышала, как медяк не звякнул, — из этих двух вещей складывалось что угодно, только не новый сбор. Объяснять это Торпу было незачем: складную версию он на правду не променял бы.

Ладно. Пусть у них будет своя будка. А у меня — моя.

Свечу в фонарь Стихоплёта она понесла в сумерках — заведённый с лета порядок: лампы Корпуса начинали линять, двор пустел на ужин второй смены, и она шла к воротам. Ящик остался наверху: свеча в одной руке, кремень в другой, дорога знакомая.

Кот пошёл с ней. Он вообще-то с короба слезал редко, но короб сегодня был под присмотром — двое каменных, и присмотра у них хватало на троих, — и Кот, видно, решил, что вечером ему полагается прогулка. Он шёл рядом, тяжёлый, чёрный, драное ухо вперёд, и по снегу за ним оставались вмятины: их видел всякий, а его — никто.

Стихоплёт в нише молчал. Не сочинял — молчал: веки опущены, рот закрыт. За день он выдал по две строки на каждого, кто вернулся, и теперь, надо думать, был со всеми в расчёте.

Айра открыла фонарь, поставила свечу, чиркнула кремнем — раз, второй, с мороза всё делается со второго раза, — и огонёк взялся. Она закрыла стекло. Свет лёг на чёрный камень ниши, на каменное колено, на черту, стёртую тремя сотнями лет подошв.

И на жердь.

Жердь лежала поперёк дороги в трёх шагах от ниши. Одним концом на столбике, другим на верёвке. Верёвка уходила в окошко, а в окошке сидел мужик — тулуп, шапка с ушами, борода в инее, рукавицы. Будка была дощатая, свежая, из тех досок, что ещё пахнут смолой. Утром её здесь не было. Весь день у ворот стояла очередь — при Стихоплёте, при Отте с листом, при полном дворе, — и никто за ужином не обмолвился, что видел, как будку везут, ставят или сколачивают. А про будку за ужином говорили все. Она тут выросла за день, гриб грибом.

Кот прошёл под жердью, не останавливаясь, и двинулся дальше по дороге, по своим делам. Из будки его не окликнули: его там не видели. Единственный во всей академии, кому всё положено бесплатно.

Стихоплёт на будку не глядел. Будка не входила и не выходила — значит, по его части не проходила. Айра стояла, зажав в кулаке кремень, ещё тёплый от ладони, и смотрела на жердь у собственных ворот.

Медяк — это не деньги. Медяк с каждого, кто войдёт и выйдет, — это уже жалованье. Чьё — вот и вопрос.

— Положено, — сказал мужик. Вежливо. Не дожидаясь вопроса.

Глава 2. Будки

За ночь будки размножились. Как это у них вышло, не видел никто, а к утру у колодца стояла своя — дощатая, свежая, с окошком, всё как у той на дороге. Только жердь у неё лежала не поперёк дороги, а поперёк колодезного сруба. Кто за водой — медяк.

Марга пришла первой, с двумя вёдрами, и Айра с крыши поварни видела всё: как она поставила вёдра, как посмотрела на будку, как сходила за черпаком. Черпак был длинный, кухонный, и на будку он не произвёл никакого впечатления.

— За воду, — это Марга будке, — платят в городе. У нас, стало быть, город?

— Положено, — ответили из окошка.

— Кем?

— Не могу знать.

Марга подумала. Айра с крыши видела, как она думает: черпак ходил в руке вверх-вниз, как хвост у кошки, которой не нравится, но она пока терпит.

— За одно ведро, — определила Марга. — Второе я тебе не заплачу. Второе я из бочки возьму.

И заплатила: вынула медяк из кармана фартука, положила на доску окошка, и медяк ушёл в прорезь без всякого звука, будто под окошком не ящик, а дыра. Марге было некогда прислушиваться. Айра прислушалась и запомнила. Жердь поднялась, Марга набрала ведро, а второе понесла пустым: на кухне стояла бочка, налитая ещё до всяких будок, и до бочки будка пока не додумалась.

Одно ведро за медяк — выходит, сегодня поят через раз. Ну, спасибо, что не через два.

Айра слезла с крыши по водостоку — руки в рукавицах, рукавицы на льду, всё как положено — и пошла считать.

Считать было что. Будка у колодца. Будка у входа в Корпус: с входящих медяк. Первокурсники стояли перед ней кучкой, как вчера перед Оттом. Только Отта, поди, можно было уговорить, а будку нет. Будка у дверей Архива. Будка у бани — с каждого, кто мыться. И у самых ворот — вчерашняя, та, что выросла за вечер, пока она несла свечу.

Пять. Вчера утром, между прочим, была одна, и та на дороге. Айра шла по двору, держа руки за спиной — от греха.

У Корпуса стоял ректор.

Перед будкой, с кошелём в руке — и по тому, как он держал кошель, было ясно, что достаёт его не первый раз. Первокурсники расступились, и Айра встала так, чтобы видеть его лицо. Лицо было вроде бы обыкновенное — лицо человека, который платит за вход к себе и ведёт этому счёт.

— Пятый. — Это он ей, не оборачиваясь, и положил медяк на доску. — Два на дороге, колодец, ворота, Корпус.

— Вы и у колодца?

— Я пью воду.

— Вы ведёте счёт.

— Чтобы знать, сколько мне вернут.

— Кто?

— Тот, кто это поставил. — Жердь поднялась, и он прошёл. — Когда я его найду.

Она прошла следом — не под жердью, а сбоку: у входа в Корпус, если знать, есть ступенька, на которую жердь не ложится. Из окошка на неё посмотрели без интереса. Кто прошёл мимо жерди, тот для них и не проходил. Это она поняла ещё вчера, а сегодня проверила: мимо жерди не окликают и не считают.

Внутри было хуже. У кабинета ректора, на третьем этаже, стояла ещё одна — маленькая, втиснутая между скамьёй и дверью. Но с окошком и с жердью, и жердь лежала поперёк двери кабинета.

— С хозяина — как со всех, — объявили из окошка.

Ректор помолчал. Дисциплина на подоконнике приёмной подняла голову и посмотрела на будку, как на новую мебель, которую никто не заказывал. Айра ждала, что он скажет «положено». Он не сказал. Он достал шестой медяк, положил на доску и ответил будке:

— Пока не найду.

И вошёл к себе. Дверь за ним закрылась, жердь легла обратно, и Айра осталась в приёмной с кошкой и с будкой — вдвоём против одной.

Урок у Виерны был в подвале, с утра, и у двери подвала стояла своя будка со своим мужиком.

К будке Тень подошла всей горсткой: Юст, Ним, Кейра и Айра. Тевр был при мастерской и всё ещё невидим: осеннее кольцо с пальца не шло. Учиться следу ему сегодня было не с руки: у Виерны его и так не видно.

— С учёных — как со всех, — объявили из окошка.

Юст полез в карман. В кармане у него, как почти у всех, было пусто. Оттуда он вынул тетрадку — ту самую, «выдано — принято», в которой вёл счёт всему, что уходило из его рук.

— Выдано, — начал он вслух и остановился, потому что выдавать было нечего. — Ладно. Выдано — ничего. Принято — тоже ничего. Так и запишу, в обе графы.

— Запиши, — разрешила Айра. — Однажды эта тетрадка кого-нибудь спасёт.

— Я тоже так думаю. — Юст закрыл тетрадку с достоинством.

У Ним медяк был: у Ним всегда что-нибудь есть. Она его вынула, показала окошку — как показывают собаке кость, которую не дадут, — и убрала обратно, в тот карман, про который знала одна она.

Виерна пришла последней и остановилась перед будкой на один взгляд, не дольше. Смотрела она, как всегда, не на будку — на тех, кто на будку смотрит.

— Занятие «след», — сказала она. — Первое после каникул. Вещь без следа не бывает, адепты: всякая вещь откуда-то пришла, и там, откуда пришла, что-то осталось. — И, не поворачивая головы: — Это не морок. Значит, у неё есть след. Найдите. В подвал не входим, пока не найдёте.

— А платить? — спросил Юст.

— Найдёте след — узнаете, кому.

Тень разошлась вокруг будки, как вокруг чужой телеги на рынке: не трогая, глядя под ноги. Айра пошла по кругу первой. Читать следы она выучилась раньше, чем буквы, и три года на улице этим кормилась. След у этой вещи должен был лежать где-то здесь: волок, ноги, щепа — ну хоть один гвоздь, оброненный тем, кто сколачивал.

Ничего.

Пыль на каменном полу лежала каникулярная, нетронутая, от лестницы до самой двери: две недели сюда никто не спускался, и следы Тени были в ней первыми. Будка стояла на пыли, как стакан на скатерти: ни дорожки к ней, ни борозды от угла, который волокли. Доски были свежие, а щепы под ними не было. Гвозди новые — а ни одного не валялось.