— Думаешь, ректор?.. — Верен оборвал сам себя и оглянулся на тёмные стеллажи, будто у полок были уши.

— Думаю, что не знаю. Знаю другое: пока я тут, у нас есть три недели.

— Значит, раскрываем сами, — сказала Тай. Просто, как расписание на завтра.

— Раскрываем сами. Быстрее, чем меня сошлют. — Айра убрала сложенный лист в карман. — И другой компании у меня всё равно нет.

— Это было почти трогательно, — заметила Тай. — Продолжай в том же духе, и через три недели я, может быть, всплакну.

— Не дождёшься. Верен — ведомости допусков: кто в этих стенах вяжет морок высшего разряда. Вещь вещью, а вязал её кто-то живой. Не имена вслух — просто выпиши.

— По спискам — человек пять. — Верен уже прикидывал, глядя в потолок. — Завтра скажу точно. — Он покосился на свой чистый лист. — А вот с каталогами беда. Каталог отвечает тому, кто пришёл с вопросом, а вопроса у нас нет: я не знаю, что эта вещь делает. «Убивает без раны» — мы можем половину каталога в это сразу записать. И сколько ещё раскидано по академии неучтённого — не знает даже архив. Мне нужно знать, что стало с телом.

— Тело в лекарской, — сказала Тай. — До похорон.

— Значит, сначала — тело. Каталоги подождут вопроса. — Айра обвела штаб взглядом. — Лекарская — моя забота.

— Наша, — поправила Тай. Тоном, которым закрывают торг.

— Серак — с Вереном, когда появится вопрос. Тай...

— Хожу рядом с тобой и делаю страшное лицо.

— ...это и планировалось. И столовую слушаешь дальше. Ты единственная из нас, кому люди сами всё рассказывают.

— Потому что я умею слушать. — Тай ссыпала скорлупу в карман и отряхнула ладони. — Ну и лицо, да.

— И последнее. — Айра дождалась, пока все посмотрят на неё. — Об этом собрании — никому. Ни старостам, ни кураторам, ни страже. Никому — это значит совсем никому.

— А... — начал Верен.

— Ректору в первую очередь!

Верен кивнул. Потом кивнул ещё раз, отдельно, для надёжности, — и на всякий случай отхлебнул из кружки. Кружка была пустая, но помогала молчать.

Расходились поодиночке, с выдержкой, — это она поставила условием, и никто не спросил зачем. Айра выходила последней. У стеллажа она обернулась: Верен уже сидел над описями, придвинув лампу, и губы у него шевелились — он разговаривал с бумагой, как другие разговаривают с лошадью, уговаривая её идти.

Четверо. Против того, кто водит людей на смерть, как на прогулку.

Бывало и хуже.

Вспомнить, когда именно, она так и не смогла.

До своей комнаты она добралась за полночь.

Кот сидел на кровати. Весь: туша, драное ухо, хвост кольцом. Последние дни он существовал частями — лапа из-под кровати, хруст, осуждение из угла, — а тут явился в полном составе, как памятник самому себе, и смотрел на дверь. Не на неё — на дверь у неё за спиной.

— О, — сказала Айра. — Целиком. Соскучился или случилось что?

Кот не ответил. Отвечал он, по её сведениям, раз в жизни — и свой раз уже потратил.

Она села на пол у стены, не зажигая свечи. Камень она проверяла теперь каждый вечер — привычка новая, трёхдневная, а легла поверх старых, будто всегда тут была. Пальцы нашли знакомый шов кладки. Камень вышел без звука, своим, послушным.

В тайнике лежала тряпица со всем её невеликим имуществом. А поверх тряпицы — бумага.

Свежая.

Свечу она не тронула и после этого. Поднесла листок к окну, к синему лунному свету, — и прочла. Читать там было недолго.

«Он здесь. Я тоже.»

Четыре слова. Почерк она узнала бы из тысячи — тесный, буквы плечом к плечу, как очередь, которая никуда не идёт. Тем же почерком ей уже писали: «Он здесь». Осенью. Потом — «Не ищи». Теперь вот это.

«Он». Без имени — как всегда без имени. У неё набирался целый список тех, кто мог оказаться этим «он», и не было в списке ни одного, кем хотелось бы.

«Я тоже».

Айра перечитала записку ещё раз, медленно, хотя перечитывать там было нечего. Дверь она запирала на собственный замок — её замки держали слово. Щеколду на окне никто не трогал. Она всё-таки поднялась и посмотрела вниз: снег под окном лежал гладкий, синий, без единой отметины.

Тот, кто принёс записку, ходил не по снегу.

Она оглянулась на Кота. Кот смотрел на дверь.

Она завернула листок в тряпицу, к остальным, и вернула камень на место. Камень вошёл без звука — этот, по крайней мере, был на её стороне.

Потом легла, не раздеваясь, лицом к двери — как ложилась когда-то в чужих ночлежках, где стены слушают. Кот перетёк ближе и улёгся поперёк её ног — всей тушей, основательно, на всю ночь.

Он здесь. Я тоже.

Из этих двоих ей меньше нравился второй.

Глава 8. Прибытия

Записке в тайнике было всё равно, что у Айры письменный по истории.

Она это проверила: с утра, умываясь ледяной водой, честно спросила себя, что изменилось за ночь. Выходило — ничего. «Он здесь» — но он был здесь и вчера, судя по почерку, которому она верила больше, чем себе. «Я тоже» — но и это была не новость, а подпись под старой. Мир не рухнул. Мир даже завтрака не отменил.

Так что жизнь пошла дальше, и назавтра в девять она сидела в большой аудитории, между Юстом и чьим-то чужим локтем, и выводила на казённом листе всё, что помнила о Третьем переделе. Лист и перо Тени выдали у дверей — и у дверей же отберут: записывать Тени нельзя, а отчитаться изволь. Академия противоречия здесь не видела. Айра, подумав, тоже: на её прежней работе это называлось «сработал — не оставь следов», и с этой стороны родной факультет нравился ей всё больше.

Помнила она прилично. У Тени всё носят в голове — шестёрке это далось наукой, ей досталось даром: адреса, лица, входы-выходы и кто кому сколько должен она держала в памяти с тех пор, как научилась считать. Бумаге такое не доверяют.

Лектор Эйн дремал за кафедрой — открыто: подбородок в воротник, руки на животе. Раз в четверть часа он поднимал голову, обводил аудиторию мягким взглядом — все ли на месте, никто ли не умер от скуки — и дремал дальше. Списывать при нём было бы проще простого, если бы кто-нибудь понимал у него предмет настолько, чтобы знать, откуда списывать.

Юст сдал лист первым. Вернулся, сел и до конца часа просидел с видом человека, который знает о Третьем переделе больше, чем Айра. Намного больше.

— Заметила? — спросил он шёпотом, когда вышли. — Про полный устав — ни одного вопроса. Ни од-но-го.

— Может, его и нет, полного устава?

— Вот! — Юст поднял палец. — И в билетах его нет. Всё сходится.

Спорить с этим было бесполезно, и Айра не стала. У неё со сходимостью дела обстояли хуже: у неё сходилось всё, кроме главного.

Верен нашёл её после полудня в нижней галерее — вернее, случился с ней: вышел из-за угла со стопкой книг, увидел, споткнулся на ровном месте, поймал верхнюю книгу подбородком и таким образом остановился.

— Я вас искал, — сообщил он, прижимая подбородком спасённую книгу. — Это выглядело незаметнее в моей голове.

— Не сомневаюсь.

Они отошли к окну — к самому холодному, у которого никто не задерживался. Верен выпростал из-под книг руку и передал ей листок, сложенный вчетверо, потом ещё раз пополам — для надёжности, как заворачивают не бумагу, а слово.

— Пять, — шепнул он. — Тех, кто вяжет морок высшего разряда, — пять. Я перепроверил дважды, потому и не вчера. Вы сказали: не имена вслух. Я не вслух — я списком.

Листок ушёл ей в манжету, к лезвию. Хорошее соседство.

Пятеро вязальщиков — при вещи, которой вязальщик не нужен. Подешевел список, не успев родиться. А носить буду: вещь сама по двору не ходит. Её кто-то приносит, ставит и уходит след-в-след — и я хочу знать, у кого из пятерых такая походка.

— И ещё. — Верен поправил очки и посмотрел ей за плечо, что у него означало высшую степень сосредоточенности. — Вы ведь идёте сегодня. Туда. К нему.

— Когда я иду, я не говорила.

— Не говорили, — с готовностью согласился он. — Но через архив прошёл запрос: тело выдают семье, со дня на день. Потом смотреть будет не на что. Значит — сегодня. Так вот. Если получится... — Он замялся, поискал слово поточнее и нашёл: — Мне нужна его одежда. Что-нибудь, в чём он был той ночью. Не вся — лоскут, край, шов. Любой кусок ткани, который был на нём.