— …и тогда мастер запечатал врата одним словом, — доносилось со скамьи, — а какое слово — не сохранилось…

Ценнейшие знания. Прямо сейчас, для пересдачи — просто клад.

Сливочная подняла голову, поймала взгляд Айры через двор — и помахала. Просто так. Рукой.

Айра кивнула в ответ — сдержанно, как кивают противнику, чей план пока не читается.

Устроились. Список, диктовка по памяти, смена ролей. Погодите. Это у них что — штаб? Прямо как... наш?!

Мысль оказалась неожиданно неудобной, как камешек в сапоге, и додумывать её Айра не стала.

Дорога к крылу Тени вела мимо деканской канцелярии, и там, у раскрытой настежь двери, свет горел ярче обычного. Айра не собиралась смотреть. Посмотрела.

За столом, спиной к двери, сидел человек в тёмно-зелёном. Перед ним лежали две стопки бумаг: одна — знакомой серой плотности, деканская, вторая — в жёстких корках, с тиснёным углом. Такие корки Айра запомнила навсегда ещё зимой: в таких у стражи живёт ключевая ведомость. Кто получал, который ключ, чья подпись.

Человек работал неторопливо, как работают люди, которым платят не за скорость, а за то, чего они не пропустят. Палец шёл по строкам. Слева направо. Сверху вниз. Страница — и страница напротив.

Сверка добралась до ключей.

Айра знала эти две стопки лучше, чем человек, который их листал. Знала, что строки в них идут не в ногу. И знала, на которой строке они споткнутся друг о друга — на той самой, из-за которой прошлой зимой всё началось и чуть не кончилось: двадцать третий ключ, выданный по всем правилам, с подписью, тому, кому никакого ключа выдавать было нельзя.

Стойку из архива можно было не звать. Такое находит даже табуретка. Нужно только вести палец по строкам — и никуда не спешить.

Человек в тёмно-зелёном перевернул страницу.

Айра миновала дверь тем же шагом, каким шла до неё, — шаг у неё был воспитанный. Двор за спиной бубнил про мастеров, чьи слова не сохранились.

Вот и посчитали, кому достанется истина. Альене Кер даже искать не пришлось — у неё есть человек, который умеет водить пальцем по строкам.

Глава 11. Перекличка

Циркуляр вывесили к завтраку.

Нетронутым он провисел от силы минуту. Потом его стали читать вслух — сперва по слогам, потом с выражением, потом по третьему разу, для опоздавших:

— «Учебная часть доводит до сведения. Влияния встреч с адептами факультета Архив на исход испытаний не имеется. Встреч не избегать. Сборов, откупов и обходов не устраивать».

Двор помолчал, переваривая.

— «Не имеется», — со вкусом повторил кто-то из задних рядов. — Проверяли, стало быть.

— Знамо, проверяли. Просто так такое писать не станут.

На этом чтение можно было считать состоявшимся. До завтрака примета была дворовой болтовнёй. После завтрака у неё имелась бумага с печатью — о том, что дело дошло до проверки учебной частью. Лучшего подтверждения она не могла бы добыть себе сама.

Исполняли циркуляр честно. Серых больше никто не избегал — боги упаси, написано же. Просто у всякого, кто видел серую мантию в начале коридора, обнаруживалось срочное дело в противоположном конце. Второкурсник Клинка, столкнувшись с серым в дверях столовой, вспомнил, что забыл ложку, — и пошёл за ней с большим достоинством: он никого не избегал, он жил насыщенной жизнью.

Жестянку у прохода Тевр тоже не убрал.

— Это не сбор, — терпеливо объяснял он старосте второго курса, который тыкал в циркуляр пальцем. — Сбор — это когда я прошу. Я не прошу. Люди кладут сами. Запретить людям класть я не могу: это уже их свобода, а на свободу у учебной части бумаги нет.

Староста ушёл думать. Жестянка звякнула ему вслед — кто-то положил медяк, никого не избегая.

Вчерашняя смелость — зубрить вслух, назло и хором — имела, к слову, устройство. Наутро после налёта куратор Отт вышел на двор, смерил небо взглядом, каким меряют прохудившуюся крышу, и добрый час плёл у доски заклинание. Нить у него была человечья — короткая, блёклая, из очёсков. Плетение шло медленно, без единого красивого движения, как штопают мешок, и смотреть на это собрался весь двор: никто не знал, что Отт вообще умеет. Старшие сказали — гуинт: ветер, которого нет. Таким на карнизах отваживают голубей, только карнизный — с ладонь, а этот Отт растянул на весь двор. Доплетя, он уколол палец о собственное перо, тронул готовое — и плетение осело на столб тусклой прошивкой, казённой, как чернильный штемпель. Вопросов Отт дожидаться не стал: вопросы были запрещены.

Стая с тех пор не совалась. Голуби, к слову, тоже: снялись с карниза Корпуса и переехали на конюшню — всем обществом, в одно утро. Назло из-под гуинта выходило особенно убедительно.

У старой скамьи между водостоком и поленницей трое серых держали утренний совет. Способ на сегодня у них значился разумным до безобразия: найти того, кто зачарование когда-то сдал, и выспросить у живого человека, как оно сдаётся. Список сдавших получился до грустного короткий.

— Никто? — не поверил плечистый. — Совсем?

— Второй курс сдавал у лектора Эйна. — Щуплый смотрел в свой листок с тоской. — Третий тоже. Про башню.

— А если спросить у самого…

— У лектора Эйна? — Сливочная выпрямилась. — Спрашивали. Он ответил. Три часа. Я записала первый — там про мастера, у которого сгорела мастерская, но это не точно, потому что записи тоже сгорели.

Помолчали все трое — с уважением к масштабу бедствия.

Айра прошла мимо, не сбавляя шага. Помочь им было нечем: человека, сдавшего зачарование в этих стенах, не существовало в природе. Наука передавалась, как фамильное проклятие, — целиком и без свидетелей.

У поворота к деканской канцелярии она притормозила. Не то чтобы собиралась — ноги сами выбрали путь подлиннее, а она не стала спорить: с ногами у неё в этом семестре держался худой мир.

Дверь канцелярии стояла нараспашку, по-дневному. Стол, за которым вчера сидел человек в тёмно-зелёном, был пуст. Ни серой стопки, ни жёстких корок — обе ведомости унесли, и куда унесли, у стола написано не было. До нужной строки он дочитал или нет — знали теперь только он и строка.

Вот так и живём. Самое важное в этой академии всегда происходит без меня.

А ещё было перо.

Перо с утра грело сильнее обычного. Такого за ним не водилось ни разу: сколько она его носила, тепло было одно и то же, как от руки. А инструкция при пере выдавалась однажды и дословно, сухим тоном расписаний: остынет — значит, со мной что-то не так. Потеплеет сверх меры — значит, не так что-то у вас.

Ты чего это? У меня всё так. Проверено дважды.

Перо грело. Выходило — по его же инструкции, — что оно ей не верит. Так топят печь, когда ждут гостей, — но гостей у Айры не значилось, а незнание она не любила больше всего на свете, сразу после стражи. Особенно незнание о себе самой.

После полудня первокурсников согнали в холл Корпуса — тянуть жребий на завтра. Завтра всем трём цветам стояло письменное по истории Совета: лектор Эйн принимал партиями, по часу на партию, и кому в какой час садиться — решал жребий. Серые, единственные во всей академии, шли к этому испытанию спокойно, почти свысока: год лекций про башню и великих мастеров сделал из них лучших знатоков истории в этих стенах. Хоть где-то им повезло.

Очередь к жребию выстроилась сама, стоило куратору Отту занять место за конторкой.

Место он занял без объявлений — просто оказался на нём, разложил своё хозяйство, и стало понятно, что всё остальное в холле теперь лишнее. Под локтем — ведомость, в руке — полотняный мешочек с бирками. Чернильница, перо. Всё.

Двое стояльцев — успевших пристроиться к хвосту очереди со своим сложенным одеялом — снялись сами, едва Отт повернул голову. Прошлой зимой он таких разгонял плетением. Теперь и плетения не требовалось: хватало поворота головы, а после истории с гуинтом — и того меньше. Репутация выучилась работать без хозяина.