— По вызову. Подходим. Тянем. Отходим, — объявил Отт голосом, которым в этих стенах оглашали и каникулы, и опеку. — Бирку запрещено: терять, менять, есть.

— А можно?.. — донеслось из очереди.

— Нельзя. Начали.

Пошла перекличка. Имя — шаг — рука в мешочке — скрип пера. Отт вёл её, как ведут борозду: не быстро, не медленно, без единого лишнего движения.

— Сол.

Бирка Айре досталась утренняя: писать историю с рассвета, по холодку. Она отошла, куда положено, и осталась стоять, где удобно: с краю, у колонны, откуда холл читался весь.

— Ним.

Ним свою бирку не приняла — Ним её осмотрела. С обеих сторон, на просвет и зачем-то понюхав.

— Она настоящая, — не выдержал Отт. — И нюхать тоже запрещено.

— Теперь знаю, — согласилась Ним и отошла с биркой, держа её, как держат чужие деньги.

— Ир.

— Здесь, — отозвалась Кейра.

Строк под этой фамилией в ведомости было две. Это знали все, кто стоял поблизости, — и все, кто умел читать вверх ногами, видели, как перо Отта прошло первую строку, а над второй приподнялось. И опустилось ниже, ничего не прочитав.

— Тайэн.

— Это не я подожгла! — на всякий случай сообщила Тай и прошла к мешочку через полхолла, как проходят через собственную кухню.

Холл жил дальше, а тишина на месте непрочитанной строки ещё немного повисела — её слышали те, кто умел слышать такое.

Кейра со своей биркой оказалась возле колонны — не подошла, а именно оказалась: у Тени этому учили, а у Ир получалось до всякой учёбы.

— Его так и не вычеркнули. — Взгляд её был на очереди, не на Айре. — Дайн бы спросил зачем. Я не спрашиваю.

И отошла, не дожидаясь ответа. Ответа у Айры и не было — а вот услышанное осталось: Кейра говорила не ей. Кейра говорила вслух — чтобы это хоть раз прозвучало. Айра просто стояла ближе всех.

Человек дома Кер появился в холле, когда жребий тянула середина очереди.

Тот же или другой — Айра не поручилась бы: тёмно-зелёное сукно шило людей под одну мерку. Этот был немолод, опрятен и нёс сложенный лист так, как носят не бумагу — отмычку. К конторке он подошёл в паузу между фамилиями и положил лист перед Оттом.

Отт дочитал строку, поставил точку — и назвал следующую фамилию. Лист остался лежать, где лёг. Шла раздача, а куратор Отт занимался раздачей.

Человек в тёмно-зелёном не напомнил о себе ни словом. Отступил от конторки на шаг, сложил руки и стал ждать — так, как умеют ждать вещи и очень дорогие наёмные люди.

Потом ему, судя по всему, стало жаль времени.

Он двинулся вдоль очереди — медленно, со скукой напоказ. И заговаривал. Про сырость. Про испытания — тяжело ли. Про то, каково стоять, когда стоять долго. Клинок отвечал ему про сырость. Теневые посмотрели сквозь, как учили. Серые шарахались — циркуляр циркуляром, а этого никакая учебная часть не проверяла.

Айра оставила свою колонну и пошла вдоль стены — тем шагом, каким ходят люди, которым просто некуда себя деть. Так она держалась в двух шагах позади него, всю дорогу.

А потом он дошёл до Юста.

— Тяжёлая, говорят, выдалась зима, — начал человек в тёмно-зелёном, глядя мимо. — Неспокойная. Пропадало, слышал, что-то?

— Пропаж не было. — Юст выпрямился во весь свой нескладный рост. — Была неучтённость.

Человек в тёмно-зелёном повернул к нему голову. Так поворачивают ключ в замке, который поддался.

Нет. Нет-нет-нет.

— Неучтённость, — повторил человек в тёмно-зелёном с уважением. — Это вы точно сказали. Разбираетесь?

— Веду реестр. — Юст достоинства не прятал. — Хожу по академии и расписываюсь, где был. Кто расписался — тот взял на время. Кто не расписался — тот украл.

— И многие расписываются?

— В реестре — я. За других не расписываются: подпись — вещь личная.

— Но ходили-то не вы один. — Человек в тёмно-зелёном чуть улыбнулся, ровно настолько, чтобы это сошло за беседу. — Зимой. По ночам.

— Зимой — не один, — честно сказал Юст. — Время было беспокойное. Все что-то искали.

Айра стояла близко — руку протяни. Протянуть было нельзя. Вклиниться — значило показать, что ей есть дело. А показать, что есть дело, — подписаться под ним прямо тут, при всём холле. Она держала самое скучное из своих лиц, смотрела в затылок Юсту и делала единственное, что оставалось в такой позиции.

Молчи. Ну молчи же. Скажи про устав. Про что угодно скажи.

— Все, — повторил человек в тёмно-зелёном. — А кто — все?

Юст задумался. Честно и глубоко. Было слышно, как в этой большой голове поднимаются и листаются страницы.

— По чётным ходил я, — постановил он наконец. — По нечётным я сплю: храп мешает наблюдению. Кто ходил по нечётным — без записи не скажу. Память — не документ.

Человек в тёмно-зелёном посмотрел на него долгим взглядом, в котором что-то щёлкнуло и закрылось, как крышка. Достал из рукава книжечку, огрызок грифеля — и записал. Немного, строки две. Потом кивнул — Юсту, вежливо.

К этому времени мешочек показал дно. Отт выкликнул последнюю фамилию, проводил последнюю бирку скрипом пера, закрыл ведомость — и лишь тогда взял лист. Прочёл. Вернул.

— Дому Кер нужен список, — сказал человек в тёмно-зелёном, оказавшись у конторки раньше, чем лист лёг обратно. Голос у него был бесцветный, положенный к должности. — Кто из адептов минувшей зимой получал ключи. Отдельной графой.

— Ключи выдаёт стража.

— Стража выдаёт по описи.

— Опись деканата такой графы не предусматривает.

— Заведите.

— Графы заводит форма. — Отт закрыл чернильницу. — Форму утверждает ректор.

Пауза вышла короткая и очень содержательная. Форму утверждали осенью. Осенью в академии был ректор — и оба собеседника знали, где он теперь и чья теперь академия. И оба понимали, что на бумаге это знание не стоит ничего.

— Форма изменится, — пообещал человек в тёмно-зелёном.

— Когда изменится, тогда и заведу.

Отт убрал своё хозяйство тем же порядком, каким раскладывал: ведомость под локоть, пустой мешочек в руку. Разговор кончился, потому что кончилась раздача.

Человек в тёмно-зелёном сложил свой лист по старому сгибу, наклонил голову — на выверенную четверть — и пошёл к дверям. В спину ему смотрел весь холл: бирки розданы, расходиться начали, а тут было на что задержаться.

— Чего приходил-то? — спросил кто-то у дверей, когда те закрылись.

— Сыростью интересовался, — отозвались от колонн. — Столичный. У них там сухо. Завидует, наверное.

Народ удовлетворился и продолжил расходиться. Опасность разглядела, похоже, одна Айра — ну и, может быть, Отт, но по Отту нельзя было понять даже, жарко ему или холодно.

Юст остался стоять с видом человека, которого наконец выслушали всерьёз. Он сиял тихо и весь.

Шутка не пришла. Айра подождала её, как ждут запаздывающую сдачу, — колкость, укол, что-нибудь про книжечку и грифель. Не пришло ничего. Человек в тёмно-зелёном унёс в рукаве две строки, и в этих двух строках лежало «зимой все что-то искали» — задаром, за один вежливый разговор, посреди холла, у неё на глазах.

Бирку с утренним часом она сжимала в кулаке всю перекличку и разжала руку, только выйдя из холла. На ладони остался след её краёв — глубокий, как клеймо.

К архиву она шла в сумерках и у ворот упёрлась в толпу.

Толпа стояла тихая, торжественная и смотрела в одну сторону. Над головами, на столбе у ворот, белело второе за день объявление — короче первого: «Существа, в перепись живности не внесённые, содержанию на территории академии не подлежат». Внизу, под объявлением, происходило само содержание.

Нтары уходили.

Они шли гуськом, друг за другом, по вытоптанной к воротам дорожке — головастые, серо-бурые, на птичьих лапках, и у каждого за плечом висел узелок. Узелки были справлены из чужих носовых платков. У переднего нтара из узелка торчала кисточка от чьей-то шапки. Шли понуро, не оглядываясь, с достоинством выселенных жильцов, которые ничего не забыли и ничего не простили.