Распоряжение им, по слухам, зачитывали вслух. Трижды. Первые два раза нтары разбегались, унося по мелочи.

Двор прощался. Кто-то вынес горбушку — передний нтар принял её не останавливаясь и упрятал в узелок целиком. Прачка утирала глаза уголком платка. Даже конюх стоял без шапки.

Сливочная плакала.

Стояла в первом ряду, между щуплым и плечистым, и промокала глаза рукавом серой мантии — открыто, никого не стесняясь. Искренне или на публику — Айра поставила бы на публику, да только ставок никто не принимал, а рукав намокал вполне убедительно.

Она по нтарам плачет. По ворью с узелками. Это какой же школы человек.

— Вы чего тут мокнете? — Старшекурсник Клинка притормозил рядом, оглядел процессию, провожающих, заплаканных. — У них за поленницей дыра. Третий год через неё лазят. К ужину вернутся.

И пошёл себе дальше.

Процессия секунду ещё держала строй. Потом передний нтар оглянулся — и, видимо, понял: представление кончилось, занавес сорвали, публика расходится. Строй брызнул врассыпную — под поленницу, в водосток, прямо в ноги провожающим, узелки в зубах, — а двое на бегу ухватили за рукава какого-то первокурсника из тех, что помельче, и поволокли к дыре: открыто, чего уж теперь. Выбирали со знанием дела — по весу. Первокурсник успел сказать «ой», сосед сгрёб его за шиворот, и одно мгновение нтары с академией мерились, чей хват крепче. Крепче оказалась академия. Нтары бросили добычу и сгинули.

— В прошлом году они троих увели, — вспомнил кто-то с уважением. — В прачечную. Те до самого распределения там просидели.

Сливочная досушивала рукав и спорила с плечистым — судя по жестам, отстаивала право на пролитое. Спасённого отряхивали всей толпой. Вид у него был как у человека, которого чуть не взяли в лучшую жизнь — и передумали.

Дыра за поленницей. У самой земли.

Отметилось это само, без спросу — тем же нутром, которым всегда считались выходы из любого зала. Айра не стала мешать. Пригодится, не пригодится — на полку.

До архива было два перехода и лестница. Она прошла их скорым шагом, ни разу не свернув: за день накопилось столько, что нести это следовало своим — и не откладывая.

В архиве пахло старой бумагой и, наперекор всей бумаге, корицей: Тай пришла раньше и уже расстелила на столе холстину. Корзинка стояла початая. Верен сидел над тетрадью, Серак — у торца стола, при замке и маслёнке: замок был разъят на честные составные части и слушался.

— Ну наконец-то. — Тай пододвинула ей табурет и сунула в руки плюшку раньше, чем Айра успела сесть. — Ешь. У тебя лицо как у остывшей похлёбки.

Айра съела. Потом рассказала — по порядку, коротко, как докладывают: вчерашний стол в канцелярии, палец по строкам, две стопки. Сегодняшний холл. Отт и человек Кер. Юст.

— Двадцать третий, — произнёс Верен.

Он не спросил — назвал. Ключ, с которого прошлой зимой началось всё их следствие: выданный чин по чину, под подпись — человеку, которому его нельзя было давать в руки. Перо своё Верен отложил ещё на «двух стопках» и слушал остальное уже с закрытыми глазами, как слушают знакомую песню, в которой сейчас соврут.

— Строку я помню. Я её нашёл. — Верен открыл глаза. — Три ночи искал. Гордился. — Он произнёс это без горечи, как справку. — Хорошая строка. Подпись, дата, номер ключа. Её теперь читает человек, который умеет читать.

— Так пусть не дочитает. — Тай подалась вперёд. — Хочешь, лист сгорит? Случайно. У меня получится, у меня всё горит.

— Листов два. Второй у стражи.

— Сожгу оба.

— А память того, кто выдавал?

Тай подумала. Честно, с усилием — она явно примеривалась к чужой памяти со спичками, и спичек не хватало.

— Не достану, — признала она с сожалением.

— Никто не достанет. — Верен придвинул тетрадь на палец, выравнивая. — И бумагу жечь не надо. Потерянная бумага кричит громче целой — в этом зале по чужим потерям всё и находят. Я сам так нахожу.

— Ничего не сломано, — подал голос Серак. Он собрал замок, повернул ключ: механизм сработал мягко, без щелчка. — Чинить нечего.

В том и беда, и лучше Серака её бы никто не выговорил. Ничего не сломано. Ведомости лежат, где положено. Строка стоит, где записана. Юст не соврал ни словом — Юст вообще не умеет врать, у него это в уставе не значится. Всё в этой истории работало исправно, как хороший замок. Просто с той стороны замка теперь стоял человек с книжечкой и подбирал ключ.

— Юсту сказать, чтоб молчал? — спросила Тай без большой надежды.

— Юст сказал три слова: зимой все искали. — Айра покрутила в пальцах недоеденную плюшку. — Он под ними распишется. Он под всем расписывается, он так устроен. И он ни в чём не виноват — вот что хуже всего. Виноватого можно было бы заткнуть.

— А завтра? — Верен смотрел на свою тетрадь.

— А завтра эти три слова спросят у кого-нибудь ещё. — Айра положила плюшку. Есть расхотелось. — У них теперь не бумага. У них теперь люди. Бумага кончается, люди — нет.

Помолчали. Замок под рукой Серака провернулся ещё раз — мягко, вхолостую: руки Серака не умели лежать без дела, даже когда дела не было.

— Значит, сидим тихо, — подытожила Айра.

Слова были те же, что всю зиму. Весили — иначе.

— Мы великолепно умеем сидеть тихо, — вздохнула Тай и подперла щёку кулаком. — Лучшие в академии. Нас скоро можно будет сдавать внаём — для засад.

На этом с главным было покончено. Тай взялась за холстину, Серак ссыпал замок в карман.

— Ещё одно, — сказала Айра.

Сказала, видимо, таким голосом, что холстина замерла на полусгибе, а Верен снова открыл тетрадь.

— Трое с первого курса Архива что-то замышляют.

— Это которые экзамен провалили? — Тай даже обиделась. — Я их кормила. Они хорошие.

— Хорошие. Собираются по углам. Ведут списки. Вопросы задают правильные — я слышала. А девица их сегодня плакала над нтарами. Напоказ. Я почти купилась.

— Мы тоже собираемся, — заметил Серак, так и не вынув руку из кармана. — И вопросы задаём правильные.

— Вот именно.

Серак обдумал это. Кивнул. Возразить по существу было нечего.

— Может, ей правда жалко было, — вступилась Тай. — Нтары же. Узелочки.

— Может. — Тоном, каким соглашаются с версией слабой, но пока не опровергнутой. — За ними всё равно нужен глаз.

— Послежу. Как кормить приду, так и послежу.

На том вопрос троих закрыли, и Верен закрыл тетрадь — записывать оказалось нечего.

Совет кончился: холстину досвернули, корзинку Тай понесла на кухню, и разошлись по одному, как расходились всегда, — с перерывами, в разные двери.

Айра вышла последней и дальше пошла через Корпус: к крылу Тени короче было переходом, а не двором.

В коридоре ей попались книжные шкафы. Обычные: тёмное дерево, сомкнутые корешки, пыль по верхней кромке — мебель, мимо которой ходят не глядя, и все ходили не глядя. Она бы тоже прошла. Если бы сумела вспомнить, чтобы вчера в этом коридоре стоял хоть один.

По пыли на верхней кромке тянулась цепочка мелких следов — от края до края, аккуратно, по самому верху, и обрывалась там, где кто-то небольшой спрыгнул и ушёл своей дорогой.

Значит, и ты посмотрел. И тоже ничего не сказал.

Глаз зацепился, поискал, за что именно, не нашёл — и отпустил. День и так вышел длинным.

У доски она притормозила, не собираясь: белел свежий лист, белее остальных, — третье объявление за день, и день, судя по всему, решил не мелочиться. Она подошла и прочла.

Учебная часть доводила до сведения: к весенним испытаниям в академию возвращается ректор. Расписание испытаний остаётся без изменений.

Она перечитала. Ещё раз. Слова не поменялись.

Двор узнает утром — двор будет читать это вслух, с выражением, по третьему разу, и переворачивать вверх дном все свои ставки. Она узнала с доски, как все. Как любой прохожий.

И раньше всех — потому что перо сказало ей ещё утром. Грело сильнее обычного, как топят печь, когда ждут гостей, — а она, дура, спрашивала у него «ты чего».