Ох, боги милостивые. Знала же, что всё к этому придёт. Почему не сбежала сама? Почему обязательно нужно было обрушить всё это на его голову? Что же ты за дура, Айра…

И ещё одно, по-воровски, задним числом: бумагу он подписал до того, как спросил, кто за неё отвечает. Спрашивал не чтобы узнать — чтобы все услышали, что за смотрительницу отвечает никто, а ректор больше не ректор. Его решили в столице раньше, чем он взял карандаш. Он это, поди, знал — и всё равно взял.

Тай наклонилась к ней через угол стола и шепнула — для неё одной:

— Ты на него смотришь, как на пирог, который сейчас отнимут.

Тай перевела точно, только пирог был не Тай. Отнимали его у Айры.

Ещё одна строчка — в тот список, про который никому: его сняли из-за неё.

— Марга. — Ректор повернул голову. — Гостю ещё. Он мало ест.

Марга подошла с половником и налила куратору, и куратор поблагодарил. Ректор сидел напротив и смотрел, как гость ест: это ему за столом ещё полагалось, а больше — ничего. И он делал это одно до конца, как всё, что делал. Айра смотрела на них обоих и гордилась им — глупо, не ко времени, но гордилась.

Куратор поднялся, когда доел. Аккуратно, по-гостевому, сложил бумагу, оправу оставил лежать.

— Гостья устала с дороги. — Он кивнул на Тиллу, которая доедала третью миску. — Ей бы поесть в тепле. Я её у вас оставлю до утра: у вас с дороги едят первыми. Я слышал.

— Гостей кормят. — Марга даже не подняла головы от раздачи.

— В прошлый раз я обещал вернуться и дочитать вашу академию. — Это он уже от двери, всем. — Сегодня я дочитал одну страницу. Остальные — весной.

Весной — Айра запомнила это слово, как срок. До весны у неё была зима: сделать так, чтобы его не увезли раньше, чем её.

И вышел, а ладан остался и уходил дольше, чем он сам.

На кухню Тиллу увела Айра. Не из вежливости: у Марги говорят, а ей надо было знать, как нашли, — и знать сегодня, пока карета стоит у ворот.

Тилла шла за ней, не оглядываясь, с узлом, и у кухонного порога остановилась. Скоба у кухни была, железная, у самой двери: Айра скребла о неё подошвы с первого своего дня.

Тилла скребла долго, честно, всю дорогу с себя, и Марга, не оборачиваясь от котла, поставила ей миску прежде, чем Тилла села.

Кухня была жаркая. Пахло луком, печным дымом и хлебом, лист едоков был на своём гвозде, а у печи, на самом жару, где никому не усидеть, сидел Кот и глядел на Тиллу, прикидывая, стоит ли она его времени. Арден у лохани поднял голову — он чуял, когда на него смотрят, — и опустил обратно. Посуду мыл он. Ужин он пересидел здесь, и кольцо до него не дошло: за кухонной дверью гостей не считают.

Тилла села и положила узел у двери — так, чтобы взять не глядя, как складывала его в Броде в то последнее утро. Положила обе руки на стол. На колени ей взобрался Кот.

Тилла этого не знала. Она только шевельнулась, устраиваясь, и, не глядя, опустила руку на колени — на кота, которого для неё не было, — и оставила там.

— Тепло у вас, — заметила она. — Даже на коленях.

— Печь рядом, — сказала Марга котлу.

Кот прикрыл глаза: его устраивало.

— Как нашли? — спросила Айра. С Тиллой предисловий не тратили.

— По дыму. — Тилла ела и говорила без выражения, как читают каталог. — Сарн мне печь переложил. Ну ты помнишь. Доделал наконец. Тяга стала хорошая, печь топилась каждый день, дым шёл с утра до вечера. У мёртвой сестры за перевозом дым идёт, как у живой. Соседи заметили, а соседям всегда есть кому сказать.

— Сарн? Тот, что печи кладёт?

— Он. За ивняком, чужую печь перекладывал, третью. Вернётся — а меня нет. — Она отломила хлеб. — Ему хоть печь останется. Хорошая.

— Спрашивали?

Тилла подумала — впервые за вечер.

— В тот раз три ночи допытывались про одну вещь: где лежит. Ты знаешь. В этот — ничего. Посмотрели, сверили с бумагой, посадили в карету. — Она подняла глаза. — Значит, либо им больше не надо, либо они знают, где. Я бы ставила на второе.

Айра тоже ставила на второе. Парный Знак лежал в мастерской, в коробе, под крышкой и под двумя каменными. Сторож с крышки сидел сейчас у Тиллы на коленях, и Айру это, вообще-то, не успокаивало. А Архе, человек Совета, что приезжал осенью считать, умеет слышать пары: он услышал их с ректором и увёз в столицу то, что услышал. Знают, ну да.

Ладно. Знают — и приехали не за ним. Приехали за нами. Вот и весь расклад: Парный Знак подождёт, а мы — нет.

— Это он? — Тилла качнула подбородком в сторону столовой. — Тот, который меня выводил.

— Он.

— Я думала, он забыл меня. — Она отхлебнула из кружки. — Он на меня не посмотрел. Ни разу за весь ужин. Не забыл.

Дверь открылась без стука, и вошла Тай.

С мокрой тряпкой в одной руке и с пирогом в другой. Тряпку она приложила Айре к носу, не спрашивая, пирог положила рядом.

— Ешь. Ты бледная. Он тебе что сделал?

— Ничего.

— Вот это и плохо. — Тай села, посмотрела на Тиллу и узнала: — Ты же мёртвая.

— Мёртвая, — не стала спорить Тилла. — Хлеб передай.

Тай передала хлеб. Потом посмотрела на свои ладони.

— Он его знал, — сообщила она. — Слово. Мама ему его говорила. Дважды. Я думала, я первая.

— Ты первая держала.

— Он первый отпустил. — Тай сжала ладонь. — Я держала. Я бы держала до утра. А он отпустил на пятом — я считала. — Она помолчала. — Мама мне это слово для него и дала. Оказывается, она ему сама его говорила. В лицо. И я не знаю, что она ещё ему говорила.

Айра отломила от пирога половину и подвинула Тай. Пирог был с горохом. Обруч в затылке от пирога не проходил, но становился привычнее, как всякая боль, которую покормили.

Марга гремела у котла, Арден мыл, Кот спал на чужих коленях, и Тилла держала на нём руку, не зная, на чём держит.

Утром Айра понесла фонарь обратно.

Свеча в нём сгорела за ночь до лужицы, но фонарь был Стихоплёта, и его полагалось вернуть. Двор был серый, снег скрипел, и в нише камень стоял с опущенными веками. Она поставила фонарь на место, вложила новую свечу. Огня не дала: утром не полагалось.

— Сегодня, — предупредила она его, — у нас уезжают. Двое. Проводишь?

Камень молчал: ей он молчал с лета, по чести, и держал это крепко. Если он и скажет кому слово на отъезд, то разве что этим двоим, — но ставить на это она бы не стала и медяка.

Карета стояла у ворот. Кучер уже выводил вороных из конюшни.

А от поленницы, из-за котельной, шёл стук. Мерный, с оттяжкой, по разу на полено: так колют дрова люди, которые знают, что дров надо много.

Она пошла на стук.

Ректор стоял у колоды без плаща и колол. Замахивался, как на всё: до конца, без запаса. Полено разлеталось надвое с первого раза, половинки летели в снег, он ставил следующее. Пар шёл от него, как от Тай. Рядом уже лежала горка — свежая, светлая на изломе.

Она встала в трёх шагах. Он не остановился.

— Дров на зиму мало. — Он не обернулся. — Я посчитал. Ещё вчера.

Ещё вчера — значит, знал вчера и считал не свои дни, а чужие дрова.

— Вы теперь кто?

Он поставил полено на колоду и примерился.

— Я теперь никто. Мышь при дровах, — сказал Ивар. И ударил.

Глава 9. Руки

Карету она догнала уже у ворот, а догнала бы раньше, если бы не стук за спиной. Стук шёл от колоды, полено за поленом, и уходить от него было почему-то труднее, чем от любого крика. Она всё-таки ушла. Человеку с топором свидетели, как-никак, не нужны, а смотрительнице положено видеть всё, что въезжает и выезжает. Сегодня выезжали двое, и утром она спросила камень в нише, проводит ли он их. Камень промолчал. У него это, к слову, ничего не значило.

Кучер уже сидел на козлах, прямой, как вчера, и глядел перед собой так, будто ему за это доплачивали отдельно. Вороные ждали. Карета была та самая, тёмная, без герба, дверца открыта, а перед дверцей Тилла с узлом. Узел она держала как в Броде, чтобы взять не глядя, и по порядку проверила всё, что у неё было: платок, узел, дверцу. Глядеть, впрочем, было и не на что.