На полу, под Тай, действительно обнаружился казённый почтарь. Из сумки высыпался разбойничий арсенал: палочки сургуча, печатка на шнурке, роспись-книжка и огрызок хлеба. Достоинство укатилось дальше шапки.

— А верёвка где? — Тай кивнула на россыпь. — Люди говорили — с верёвкой ходит.

— Это шнурок! — оскорбился почтарь, не отрываясь от пола. — Печатный!

— Я, между прочим, при исполнении, — сообщил он туда же, потому что подняться ему пока не давали. — Предписано: лично, под роспись, до исхода недели. А неделя вышла нынче в полночь! Я второй час как нарушитель предписания!

Тай слезла. Пава подняла почтаря за шиворот — одной рукой, как поднимают нашкодивших котят, — отряхнула и усадила на ступеньку. Вблизи головорез с верёвкой оказался человеком, которому давно и глубоко надоело всё: квартал, зима, сумка и в особенности собственное начальство.

— Два дня, — сказал он с чувством, оглядывая собравшихся по очереди, с расстановкой, как пересчитывают убытки. — Два дня я по вашему кварталу имя спрашивал. «Сол Ренн». Никто не знает никакого Сола! А нынче вечером один добрый человек сперва предложил его прирезать, за недорого, — я чуть сумку не бросил, — а после послал меня сюда: спроси, мол, в «Здесь умерло двенадцать человек», чужие там оседают. — Он посмотрел на Айру с укоризной, как на соучастницу. — Я в заведение с таким названием ночью и шёл-то через не могу. Думал, заманивают. Посылают же в такие места, чтоб потом в них и найти.

— Кому вручить-то? — спросила Пава, у которой любопытство боролось с половником и побеждало.

Почтарь порылся в сумке и извлёк конверт — плотный, казённый, с печатью на синеватом воске. Поднёс к свече и прочёл, по обязанности, вслух:

— «Сол Ренн, адептке факультета Тени». — Ниже стояло мельче, писарским почерком, и ему пришлось сощуриться: — «Место вручения: трактир „Здесь умерло двенадцать человек“... у котлов».

Стало тихо. Он перечёл про себя, шевеля губами. Потом поглядел на конверт так, будто тот два дня молчал нарочно.

— Нам грузы читать не велено, — сказал он наконец в пространство. — Только сопроводительную. Порядок. — Он собрался и кашлянул: — Лично и под роспись. Кто из вас Сол Ренн?

— Смотря кто спрашивает, — сказала Айра.

— Ведомство спрашивает, — устало ответил он. — Мне велено: спросят откуда — отвечать «по ведомству». Я и отвечаю. Второй день. Всем.

Айра расписалась в его книжке закорючкой, не значившей ничего, и взяла конверт. Синь печати она узнала раньше, чем прочла хоть слово, — и Знак под рубашкой отозвался теплом ей навстречу, впервые с отъезда. Вокруг были сплошь чужие — по всем его правилам ему полагалось молчать.

А, ну теперь ты решил себя показать, да?

Адреса она не оставляла никому — она и сама его не знала, пока не постучалась в эту дверь. А где-то в академии, в комнате без окон, сидел писарь, который вывел «у котлов» обычным своим почерком — и не удивился.

Почтаря увели вниз — Пава, сменившая гнев на хозяйственность, налила ему настойки «от несправедливости» и усадила к печи оттаивать. Снизу ещё долго доносилось, как он жалуется на ведомство, а Пава — на грибы, и оба друг другу не верили.

— Письмо, оно само не ходит! — пробилось сквозь пол на третьей рюмке. — А ноги у меня одни! И обе казённые!

Рюмкой позже дошло до главного.

— А ведь в прошлом году орлы носили! Казённые! Хоть на гору, хоть за море — и всё в срок! Но не-е-ет: адепты жаловаться удумали. Глаза им, вишь, выцарапывает. А как орёл тебе вручит «лично и под роспись», если ты от него под лавку?! — Стук, звяк, скорбная пауза. — Списали орлов. Теперь я. Ногами. По кварталам. Ищу их. Адептов.

Пава сочувственно подливала. На том они и сошлись, что во всём виновато ведомство.

— К утру, — Тай зевнула, — будут рассказывать, что на тебя напали трое с ножами, а мы их уложили голыми руками.

— К обеду нападавших станет пятеро.

— Я и говорю: жизнь налаживается.

Наверху, при свече, Айра осмотрела печать — простая, глухая, не живая: архивных, седеющих от чужого пальца, на вызовы не тратят. Проверила, прежде чем ломать. Привычка.

Внутри был один лист, и лист не тратил слов:

«Сол Ренн, адептке первого курса факультета Тени. Предписывается явиться к началу зимнего семестра, к третьему дню, для продолжения обучения. Явка отмечается в канцелярии. При себе иметь Знак».

И печать — арка ворот и три башни, оттиснутые в синем воске.

Явка — к третьему дню семестра. Она будет там к первому.

Айра сидела на тюфяке, держала лист двумя руками, за самые края, и слушала себя. Внутри поднималось тепло — как тесто у хорошей хозяйки. Она улыбалась казённой бумаге.

Дожили, адептка Сол. Радуемся повестке. В следующий раз, может, и налоговой ведомости обрадуемся.

— Чему лыбишься? — сонно спросила Тай из-под одеяла, которое ей было не нужно и которое она затребовала «для уюта».

— Учиться зовут.

— А. — Тай повернулась на другой бок. — Передай им, что я приеду позже. Мать без прощального обеда не выпустит. Это святое.

Помолчала и прибавила:

— У меня такой же был. Вызов. Я его сожгла. Случайно.

— И как?

— Сходила в канцелярию, заучила с их листа наизусть. И расписалась, что ознакомлена. Пепел предъявляла. — Она зевнула. — Не жги своё. Канцелярия злопамятная.

Своё Айра убрала за пазуху — к Знаку. Пусть знакомятся: бумага и железо, оба казённые, оба на чужое имя.

Первые такие бумаги Айра видела в конце лета — сложенные, перевязанные бечёвкой, с водяным разводом на просвет. Они лежали за пазухой человека, сидевшего у стены за красильней, и человеку этому уже никуда не требовалось являться.

Она разгладила лист на колене, посидела с ним ещё немного и задула свечу.

Темнота встала обычная, честная, чужая — та, что не отзывается. Рядом сопел самый тёплый караул в её жизни.

И, уже засыпая, она подумала о том, о чём весь вечер думать себе не разрешала.

Вызов на это имя приходил уже дважды. Первый нашёл в переулке чужое тело — а настоящий хозяин имени жив и велел его не искать. Второй нашёл её. У котлов, на другом краю города, — куда дороги не знал даже тот, кто его нёс.

Очередь двигалась.

Глава 3. Полозья

Утром «Здесь умерло двенадцать человек» провожало её как родное — то есть с попрёками.

Тай ушла затемно, к матери, на прощальный обед («это святое, и не спорь»), взяв с Айры слово ни во что не влезать до её приезда. Слово Айра дала честное — по здешним меркам. Сумка собралась одним движением — жизнь давно научила её держать вещи в состоянии побега. Мешочек с травой, почти пустой, лёг сверху: вернуть с докладом. Заваривала. Выжила. Кланяюсь.

Внизу Пава уже держала наготове узел с пирожками и половник — на этот раз чисто церемониально.

— Явилась, — начала Пава без предисловий. — Ну, пусть теперь на горе с тобой радуются. Две недели пожила — шуму на год вперёд. Посуду мне перебила...

— Один поднос.

— Поднос — тоже посуда. Почтарей середь ночи вязала. У приличных постояльцев, чтоб ты знала, письма днём приходят.

— Я им передам.

— Передай. — Пава смерила её взглядом, каким проверяют кружку: не треснула ли. — Ишь. Худющая. Так и не откормила.

На это ответа у Айры не нашлось. Она вскинула сумку на плечо и занялась лямкой.

— К семье-то заедешь перед горой? — Пава перевязала узел заново, третий раз за утро.

— На учёбу. Сразу.

Слово легло на язык легко, без единой заусеницы — не то что «семья», не то что «столица», не то что всё остальное из её бумаг. Хотя бы это в её бумагах было правдой.

— Ну и правильно, — одобрила Пава и сунула ей узел. — Кормить кормят, а пирожков там небось не дают. И это. — Половник неопределённо качнулся. — Понадобится угол — за печью не заржавеет. Посуды, опять же, у меня много.

По дороге к дверям Айра завернула на кухню. Котёл стоял на своём месте, чёрный и несогласный со всем миром.