— Я знаю, что я уронила поднос. Это минуту назад было.

— Я к тому, что раньше ты не роняла даже слов. — Жёлтые глаза глянули коротко и очень внимательно — и тут же ушли в сторону, к делу, не задержавшись. — В общем, так. Ночую у тебя. Это не просьба, это расстановка сил.

— И какой план?

— Простой. Он приходит — я его глушу. Утром разбираемся, кого приглушили.

— А если он не один?

— Значит, разбираемся дольше.

— У меня каморка шириной в тюфяк.

— Я компактная.

— Ты горячая.

— Я термически одарённая, — с достоинством ответила Тай. — Скажи спасибо: у тебя за печью зима, а будет лето.

Лето наступило к полуночи.

Каморку под крышей Пава звала «углом за печью»: печная труба шла сквозь стену и звание отрабатывала честно. Демонидка добавила от себя, и к полуночи под крышей стояла июльская баня. Айра лежала между стеной и Тай, которая всё никак не могла улечься, и пересчитывала своё имущество — на слух, по памяти, как считают те, кому не спится. Сумка, смена белья, лезвие в манжете, мешочек с травой, шесть медяков.

И — отдельно, не в счёт, потому что в опись такое не пишут, — во втором гнезде манжеты, там, где всю осень жила жестянка, лежал ключ: маленький, тяжелее своего вида, с гранёной головкой, которую палец находил в темноте безошибочно. Чужой ключ от чужого шкафа. Отпирать ему в этом городе было нечего — а весил он больше всей сумки.

Тебя не считаем, — сказала ему Айра. — Ты не имущество, ты обязательство.

Ещё ей были должны. Копии одного дела, на тонкой бумаге, обещанные «до конца недели», — неделя с тех пор кончилась дважды. Айра аккуратно вела этот счёт и сама не знала, чего в нём больше: бумаги или должника.

К вечеру от такого дня положено было гудеть эху в затылке — оно поселилось там с самого экзамена и съезжать, судя по всему, не собиралось. Две недели назад ей на полминуты показали, как бывает, когда не гудит.

Лучше бы не показывали.

И была ещё тьма — та, что пришла в зале без зова. Две недели звала — не шла. Сегодня не звали — пришла, выключила ей мир посреди смены и ушла, не прощаясь, как и явилась. А сосед потом глядел туда, где она стояла, как на дырку от человека, — и больше она пока ничего про это не понимала.

Не поймёшь, у кого из нас двоих норов хуже.

— Караул делим так, — сказала Тай в темноте, устраиваясь. — Первая смена моя. Вторая тоже моя: у тебя удар слабый.

— У меня удар точный.

— Точный и слабый. Спи, приманка.

Спать не хотелось обеим. В густой, натопленной темноте молчалось легко — но молчать после двух недель врозь было жалко.

— У матери тётка гостила, — сообщила Тай потолку. — Сказала, что я исхудала и что мне пора замуж. Я расплавила ей ложку. Случайно. Ложка семейная, ей сто лет.

— А тётка?

— А тётке двести. Ей полезно. — Тай повернулась, и в темноте блеснуло жёлтым. — Твоя очередь. Расскажи что-нибудь семейное.

— У меня семья на гербовой бумаге.

— Ну и что. У всех свои недостатки. Рассказывай про бумагу.

И Айра, сама себе удивляясь, рассказала.

Дом Сол — средний, столичный, из тех, о которых не говорят и не спрашивают. Отец по торговой части: сукно, подряды, поставки в казну — скука такая, что расспрашивать дальше никто не станет. Мать из провинции, оттого в столице её не принимают, в гости не зовут и знакомых у неё там нет. Дочь одна, поздняя, держали строго. Отправили учиться, потому что прорезался дар: одарённая девица в доме — расход и позор, а в академии — вроде как честь.

— Погоди. — Тай приподнялась на локте. — Это ты всё сама придумала?

— За две недели. Времени было навалом.

— А зачем?

— Затем, что вернусь — спросят. Как каникулы, как матушка, что подавали к столу. — Айра пожала плечами в темноте. — И отвечать надо не думая. Кто думает — тот врёт. Врут медленно, правду говорят сразу.

Тай задумалась. Судя по тому, как надолго, — к делу она отнеслась серьёзно.

— Брата заведи.

— Зачем мне брат?

— Затем, что про брата всегда есть что сказать. Не знаешь, что отвечать, — вздохни и скажи: «А брат опять чудит». И все кивают, и никто дальше не лезет, потому что у всех есть такой брат. — Пауза. — У меня вот двоюродный. Он и правда чудит. Но принцип рабочий.

— Учту.

— Заведи, заведи. Он тебе ничего не будет стоить. А стол-то хоть богатый был? — деловито уточнила Тай. — На бумаге.

— На бумаге — да. Гусь, пироги, студень.

— Студень — это правильно. Студень в приличную бумагу так и просится. — Тай повозилась, устраиваясь. — А за столом кто сидел?

— Я. Две недели. Одна за всех: за папеньку, за маменьку и за себя, любимую.

— И как папенька?

— Строг, но справедлив. Маменька мягче.

— Хорошая семья, — заключила Тай, дослушав. — Компактная. Замуж тебя с такой, правда, не выдать. Ну так и не надо.

И ведь где-то они есть. Настоящие. Сидят себе в столице, едят своего гуся и знать не знают, что у них завелась дочь — на казённой бумаге, при даре и с долгами по дисциплине.

Внизу ещё ворочался трактир: скрипнула лавка, звякнула посуда, Пава кому-то выговорила — сонно, без злости. Хорошие звуки. Под такие и засыпают.

Тай заснула первой — на полуслове, где-то между братом и студнем. Дыхание выровнялось, и печка в ней притихла до утра. Караул из демонидки вышел парадный.

Шаги Айра услышала на втором часу.

Кто-то поднимался по лестнице и шёл по коридору — крался, старательно перенося вес с пятки на носок, а старательно красться умеют только те, кто красться не умеет: каждая половица докладывала о госте отдельно. Айра села. Тай уже сидела — бесшумно, одним движением, и жёлтые глаза горели в темноте двумя углями.

Шаги дошли до их двери. И остановились.

Тай подняла три пальца: на счёт три. Лезвие легло Айре в ладонь. Дверная ручка повернулась.

Дверь пошла внутрь — медленно, без скрипа, как открывают, когда очень не хотят никого разбудить.

В проёме стояла темнота, и темнота была ростом до притолоки. Ни лица, ни рук: чёрное, узкое, длинное, с горбом на плече — а от него тянулось в комнату что-то тонкое, шарящее по воздуху.

Спросонья, без свечи, глазами, которые ещё не привыкли к темноте, это и была смерть — та, что приходит по делу: не спеша, без стука и точно зная, за кем.

Ну вот и всё.

— Раз-два-три! — протараторила Тай и загнула все три пальца разом.

Дальше всё было темно, густо и коротко. Тай взяла длинное из темноты в захват, Айра добавила сверху, существо сложилось, пискнуло, и все трое покатились в коридор, где было чуть светлее и значительно твёрже.

— По ведо-о-омству! — придушенно взвыло снизу. — Я по ведомству-у!

Наверху лестницы вспыхнула свеча. Пава — в ночной рубахе, с половником, страшная, как гнев божий, — обозрела картину: её постоялица с лезвием в руке, незнакомая девица с жёлтыми глазами, сидящая верхом на тощем человеке, и сам тощий человек, прижатый к полу лицом.

— В моём заведении, — сказала Пава голосом, от которого прогибались половицы, — никого. Не. Убивают.

— А двенадцать человек? — с искренним интересом спросила Тай, не слезая.

— ГРИБЫ! — рявкнула Пава. — Они просто потравились рраговыми грибами! И это было сорок лет назад! Слезь с него, окаянная, это ж почтовый!

— Почтовые стучат, — возразила Тай сверху. — А не крадутся.

— Я стучал! — В голосе из-под Тай прибыло обиды. — Мне открыл господин, который допивал у окна. И велел идти тише — хозяйку не будить: она, сказал, с половником спит!

При свече грозная тьма до притолоки разобралась на части, и части вышли жалкие. Тощий немолодой дядька. Форменная шапка с высокой тульей — она-то и добирала недостающий рост, — теперь откатившаяся к лестнице. Казённая сумка через грудь, перекрутившаяся в борьбе на спину, — тот самый горб на плече. И красный с мороза нос.

Длинное и шарящее оказалось его рукой: он тянулся в темноту, чтобы нащупать край кровати и не грохнуться о неё в чужой каморке.