— Рук не хватает. — Старший артели подошёл к Ольдеру сам, первый раз за два дня. — Академия у вас большая, а нас — артель. К спискам возьмём местных.

Ольдер приосанился было — и увял: старший смотрел не на него, а на очередь. Местных собирались брать не по любви к графам, а по счёту голов.

А под самый вечер, когда прогон уже сворачивали, в очередь встал голый призрак.

Встал по всем правилам: за последним, соблюдая расстояние, с прямой спиной. Очередь на всякий случай сделала вид, что так и надо.

— Я здесь дольше всех, — объявил он, дойдя до горловины. — Триста лет ценза. Пусть отметит.

Спорить с ним было себе дороже, и его пропустили. Он прошёл торжественно, по пояс в полу, с достоинством, которого хватило бы на троих одетых. Стойки не шевельнулись. Ни одна жила не дрогнула, ни одна не потемнела. Машина смотрела сквозь него спокойно — как сквозь пустое место, которым он, строго говоря, и был.

— Безобразие. — Призрак остановился на выходе из горловины. — В моё время учёт был учёт. Меня в трёх книгах вели!

— Может, форма не та? — посочувствовали из очереди.

Призрак оглядел себя. Формы на нём не было никакой — уже лет триста как.

— Форма, — произнёс он с ледяным достоинством, — у меня парадная.

И ушёл в стену, унося обиду, которой предстояло пережить и эту перепись, и следующую.

Двор смеялся — хорошо, вслух, впервые за день не понижая голоса при машине. Айра шла мимо горловины со связкой ключей, посмеиваясь вместе со всеми, и уже почти прошла, когда Знак под рубашкой остыл.

Разом, как монета, оброненная в снег.

Не на призрака — тот давно ушёл. Не на людей. На стойки: на сонное синее дыхание в тёмном дереве, до которого от её плеча было шагов пять.

Она не сбилась с шага. Шаг она себе выучила давно, ещё у чаши.

Знаю, — напомнила она Знаку. — Помню их. Терпи: мы с тобой в этой очереди последние.

Знак согрелся не сразу.

Совсем вечером, из окна перехода над кухонным двором, она увидела внизу троих.

Тай сидела на приступке у задней двери кухни и рассказывала что-то — руками, всем телом. Ложка ходила у неё в пальцах, как указка у лектора. Арден слушал и ел. Вторая миска остывала на краю приступки — добавка, от которой у этой двери не отказываются. Пар над мисками, тепло от двери — вечер как вечер.

Проверяющий шёл через двор от складов — гостевым шагом: спешить ему было некуда и незачем.

Возле приступки его шаг стал короче.

Он не остановился даже — приостановился: на два вдоха, на три. Стоял чуть в стороне, не глядя на них, будто вспоминал, куда шёл. Тай махала ложкой. Арден доедал первую миску. Его не заметил ни один из двоих.

Потом он пошёл дальше, и арка приняла его, и двор остался как был: приступка, пар, две миски.

Айра стояла у окна, пока внизу всё не стало совсем обычным, и пальцы на раме у неё остыли — как остывали всегда не ко времени и без спроса.

Позавчера, возле двоих с коробом, он спросил, из одной ли они службы. Возле этих двоих он не спросил ничего.

Значит, дослушал.

Глава 8. Свои

За ночь мел дополз до конюшен.

Черта капитана Брука за вчера обогнула парадный двор, а к утру добралась и до хозяйственного. Сараи стояли размеченные, с номерами по притолокам, и дворня ходила вдоль строя с почтением, как вдоль чужого забора. Свои же, а поди тронь.

Айра пришла сюда до завтрака. По должности — так она объяснила бы любому спросившему. А по делу — этого она не объяснила бы никому.

Четвёртый сарай от угла встретил её как родной. В нём, за колёсами и рогожей, стояла подвода с лесом: брус, скобы, петли в масляном тряпье — и дверная колода, дубовая, в человеческий рост. Айра увела её из обоза в день заезда одним движением мелка. «К разбору не спешит». Ещё вчера она этой работой гордилась. Лучшая кража сезона, между прочим.

Теперь она стояла перед подводой и смотрела на собственную пометку глазами человека со списком.

У всякой вещи спросят место, у всякого места — ответчика. Брус ответит сам: брус ждёт зимы. А дубовая колода без ответчика, помеченная рукой, которая нигде не расписалась... Вчера эта пометка была шапкой-невидимкой. Сегодня это было «прошу сюда» — крупно, мелом, с поклоном. Вот так лучших и ловят. Не на ошибке — на самой удачной работе.

Айра оглянулась. Двор жил своим: у колодца гремели вёдрами, от кухни несло подошедшим тестом. Она стёрла пометку рукавом. Сама. На ладони осталась белая пыль — единственная улика, да и та съедобная на вид.

— Переезжаешь, — сообщила она колоде сквозь рогожу. — В хорошие руки.

Колода отнеслась спокойно. Ей было всё равно, кому не принадлежать.

Ну что, Айра. Прятать ты умеешь лучше всех в этой стране. Посмотрим, как у тебя с «отдавать».

Подвал Тени за лето не изменился ни на волос — он, кажется, дал себе слово не меняться назло всему, что творилось наверху. Тот же камень, тот же обжитый до уюта холод, та же дверь без ручки. Пятеро расселись по прошлогодним местам, не сговариваясь.

Виерна стояла у стены, спиной к камню, как всегда. Лицо её и в этом году не запоминалось, сколько ни старайся, — и Айра давно бросила стараться.

— Наук у Тени шесть, — начала Виерна без приветствия: приветствия у Тени тоже не выдавали, их полагалось добывать. — Первую вы сдали год назад. Вторую вам читали до весны. Третья — личина. Её учат год, и года вам на этот раз никто не пожалеет.

Она отделилась от стены и пошла через подвал — своим обычным шагом, от которого не оставалось воспоминаний.

— Морок вам уже читали. Лицо — дешёвая часть человека: его подделывают румянами, выдумкой и плетением, и всё это враньё держится, пока смотрят в лицо. — Голос шёл вместе с ней, лекторский, скучный. — Личина начинается ниже. Смотрите на меня.

И между столом и дальней стеной декан кончилась.

Никто не поймал — где. Просто плечи ушли вперёд и вниз, вес осел в поясницу, шаг стал короче на ладонь и зашаркал — и мимо лавок понесла своё невидимое ведро немолодая судомойка. У судомойки болело правое колено. Судомойке никто никогда не уступал дорогу. Всё это читалось с трёх шагов, со спины, без единого слова. Она дошла до стены, повернулась — и назад, к столу, шла уже Виерна, ничего по дороге не сняв и не поправив.

По лавкам прокатился общий выдох.

— Что я поменяла?

— Всё, — признал Тевр.

— Я поменяла четыре вещи. Вес. Плечи. Длину шага. И возраст в коленях. — Виерна вернулась на своё место у стены. — Лицо оставалось моим от начала до конца — на лицо никто из вас не смотрел. Остальное вы дописали сами: смотрящий всегда дописывает сам, ему только дай с чего начать. Вот этому мы и будем учиться. Год.

И за это тоже посадят, если поймают. Знала бы моя улица, что здесь такое преподают с кафедры, — записалась бы на второй курс полным составом.

— Теперь вы. По одному, через весь подвал, кем угодно, кроме себя. Остальные называют, чем выдал.

Первым пошёл Юст — вернее, сперва встал и спросил:

— А за чужое лицо расписываться — как? — и пояснил с законной тревогой: — Ну вот иду я, положим, сторожем. Сторож обязан отмечаться в книге. Отмечусь — подлог. Не отмечусь — выходит, сторож не отметился, и подозрение падает на честного человека.

— Юст. Идите сторожем, который об этом задумался. Дальше само получится.

Юст задумался — и пошёл.

Сторож собрался из него по кускам, прямо на ходу: куртка одёрнута, подбородок ушёл в плечи, правая рука легла на пояс — придерживать связку ключей. Ключей не было, но рука держала их так убеждённо, что связка немедленно поверилась. Дальше сторож зажил своей жизнью. Толкнул ладонью дверцу в дальнем углу — заперта ли. Заглянул за стеллаж с укладками. Поднял с пола щепку и положил на стол, чтоб не валялась. Простучал костяшкой пустую бочку у входа и прислушался к звуку с таким лицом, что прислушались все. У дальней стены он послюнил палец и расписался на собственной ладони.