Ольдер остановился, постоял и ушёл походкой человека, у которого на глазах словом «прочее» назвали дело всей жизни.

У стены, там, где было видно всю горловину разом, обнаружилась Ним: руки сложены, коса тугая. Стойки она оглядывала взглядом коменданта, под чьи стены опять привезли осадное орудие.

— Сол.

— Ним.

Постояли. Стойки вставали одна за другой, синие жилы в дереве пока спали.

— Старая уехала пустой. Ни одной моей не нашла. Я проверяла дважды. Потерь не было.

— Помню.

— Эти новее. — Ним сощурилась, как щурятся на нового противника, которого решено уважать авансом. — Новее не значит умнее. Но считать они будут всех — значит, у всех всё должно быть посчитано заранее. Своё считай первым. Своё всегда забываешь.

— У меня посчитано.

— У всех посчитано, — холодно посочувствовала Ним. — До первой сверки.

Что и где у кого лежит — не спросила ни одна. Вежливость мастериц: рабочих вопросов друг другу не задают. Ним ещё раз оглядела горловину, что-то прикинула. По глазам было видно: счёт пошёл в третью или четвёртую сотню. И удалилась готовиться.

А Айре пора было заниматься делом: такой случай два раза не стучит.

Вторая её кладовка была здесь, в зале: ниша за третьей колонной, в двух шагах от служебной дверцы. Сухая, глубокая, обжитая ещё зимой. В нише лежали деньги в тряпице и крюк с мотком бечёвки. По старой разметке это был лучший тайник Корпуса: мимо третьей колонны никто никогда не ходил. По новой разметке мимо третьей колонны шла очередь всей академии.

Переносить надо было сегодня, сейчас: при полном зале, при чужой артели — и при проверяющем, который стоял в двадцати шагах, у первой стойки, и слушал, как её будят.

Правило на этот счёт она себе выдала ещё вчера, с первого его шага в воротах, коротко: при нём — руками. Только руками, без единого лишнего чувства — как честные люди. Вслух-то это звучало просто. На деле выяснилось, что честные люди живут вдвое медленнее: пока дождёшься, чтобы никто не смотрел, пока изобразишь уборку, пока ветошь ляжет как надо. Всё, что она за три года привыкла узнавать заранее, теперь приходилось узнавать как все — затылком и терпением.

Как они всё успевают? Честным людям надо ставить памятники. Чаще, чем ставят.

Тряпица с деньгами ушла в охапку между делом, третьим движением из пяти. Четыре из этих пяти были честной уборкой — выходило, что она сегодня почти приличный человек. Крюк с бечёвкой она решила забрать со второй ходкой: две вещи в одной охапке — это уже не уборка, а переезд.

У первой стойки тем временем становилось тихо.

Старший артели снял ремни, приложил ладонь к дереву — и синие жилы шевельнулись. Неохотно, спросонья, как собака, которую тронули за ухо: не укусит, но запомнит. По залу прошло то самое дыхание — чуть ярче, чуть темнее. И разговоры вокруг кончились сами: возле просыпающейся машины никому не хотелось шуметь. Проверяющий стоял в шаге от стойки, чуть склонив голову, и не делал ничего — просто слушал. Вокруг него и без приказа очистился круг.

В дальнем конце зала кто-то из артельных сказал что-то вполголоса, себе под нос. Айра стояла к нему ближе всех и разобрала одно слово: «повело».

— Восьмую перетянуть, — отозвался проверяющий. Не оборачиваясь. Негромко. Через весь зал.

Услышали все. Восьмую перетянули.

А через минуту мимо него — впритирку — к разбуженной стойке пролез Торп.

Форма новее его самого, глаза круглые: первокурсника тащило к машине, как тащит к проруби — посмотреть, глубоко ли. Он поднырнул под верёвку, прошёл мимо проверяющего и застыл перед стойкой, задрав голову. Рука уже тянулась к синей жиле. Айра сгребла его за шиворот и уволокла в сторону, за колья.

— Я просто посмотреть хотел! — Торп и с вывернутым воротом глаз от стойки не отрывал. — В жизни таких махин не видел!

— Посмотрел — и хватит. Насмотришься ещё.

Сказала — и узнала интонацию: точно такими голосами её саму когда-то гоняли от чужих подоконников сварливые бабки. Докатилась.

Проверяющий не повернул головы — ни на мальчишку, ни на неё. Стоял, как стоял, и вслушивался во что-то своё. Восьмая стойка занимала его больше, чем два человека у самого локтя.

Уже отойдя, с охапкой в руках, Айра позволила себе один короткий взгляд на первую стойку.

Слышит слово через весь зал. Не видит мальчишку у локтя.

Выводов она делать не стала. Сложила туда же, куда складывала всё непонятное, и понесла охапку.

Ректор появился под вечер — хозяйским обходом: у дуг постоял, у дверей постоял, старшему артели сказал два слова, на которые тот ответил четырьмя. Возле Айры он оказался, когда она выносила последнюю охапку. Перед первым словом помолчал — и она поняла, что реплика у него готова давно.

— Порядок прохождения утвердят к утру. По крыльям, по очереди. Тень идёт последней.

— Почему?

— Так легла очередь. — Он смотрел не на неё — на горловину из стоек, пустую и длинную. — У вашего крыла больше всех времени.

— На что?

— На ожидание, — ответил ректор и пошёл дальше — довершать обход.

Спасибо. Утешили.

Она вынесла охапку во двор, в сарай, где ветоши и полагалось лежать. Что уходило из зала в этой ветоши, кроме ветоши, — знали руки. Голову, как обычно, решили не беспокоить.

Наутро машину испытали — не на учениках: на своих. По дворам объявили, что для пробного прохода нужны люди от служб, добровольно. Список «добровольцев» вывесили там же.

Двор к тому часу было не узнать. Капитан Брук размечал будущую очередь мелом — той самой чертой, которой он верил больше, чем оружию. Черта шла от дверей Корпуса, вдоль стены, вниз к площадке, и была прямая, как его собственная спина. У восточной стены черта, не прерываясь, легла дугой — обошла пятак под белым деревом и вернулась к стене за ним. Брук вёл её, не глядя, разговаривая через плечо со своими, и дуги, кажется, не заметил вовсе: рука увела мел сама. Ноги на этом дворе испокон веку уводило так же.

Перепись собиралась мерить в этих стенах всё, что дышит, вплоть до кошки и голубей. Пятак под белым деревом она обошла мелом — и не спросила про него ни строчкой.

Айра посмотрела на дугу. Дуга лежала спокойно, как лежала бы любая другая черта.

Служба тем временем выясняла, кому идти через стойки первым. Мерка «у кого совесть чище» отпала сразу и с треском: совесть в хозяйственных дворах чистой не бывает — бывает уместная. Мерка «кто новее» обидела новеньких. Мерка «по старшинству» обидела старших.

— По уставу, — отрезал Отт, явившись на шум. — Первым идёт ответственный. Ответственный — я. Бояться запрещаю. Вопросы тоже.

И пошёл — папка под локтем, спина казённая, шагом, каким проверяют мост: недоверием. Стойки при нём даже не дрогнули: жилы дышали сонно и одинаково от первой дуги до последней. Двор выдохнул так дружно, что стало слышно голубей.

За Оттом потянулись остальные. У машины началась нудная работа, а у двора — интересная: смотреть. К третьему человеку у очереди появились приметы. К пятому — школы примет.

— Кислого с утра не есть. Кислое фонит.

— Медяки из сапога вынь. Медь звенит первой, всякий знает.

— В горловину — с левой ноги.

— С правой!

— С левой! С правой в чашу, а в горловину с левой, ты вообще откуда такой...

Старуха с птичника прошла горловину с закрытыми глазами — не от страха, а «чтоб не сглазить машину». Конюх нёс перед собой шапку обеими руками, как решето с яйцами. Марга не пошла вовсе — у неё, разумеется, хлебы. И по её тону весь двор понял: хлебы у Марги старше любой переписи и эту переживут тоже.

Тевр развернулся прямо у очереди — без стола, без вывески, одним доверенным шёпотом:

— Фонд принимает на попечение. Всё, что не хочется показывать сверке. Храню, вопросов не задаю, расписок не даю.

— А если спросят, чьё?

— Скажу: не моё. Чистая правда — в этом и надёжность.

Очередь задумалась — глубоко, всерьёз, как не задумывалась над приметами. И по этой задумчивости выходило, что у каждого есть что не показывать. Двор готовился к переписи честно: пересчитывал, что прятать.