Сама она поднялась затемно, и усердие тут было ни при чём. Просто накануне у её должности завелась новая забота: переходы вокруг Большого зала велено было освободить от всего лишнего. Кто или что считалось лишним — не уточнили. Понятно было одно: очереди на сверку собирались ставить от дверей зала по галерее, вниз по малой лестнице и дальше во двор. И кто-то наверху уже расписал, где этим очередям стоять.

А расписал он их, как выяснилось, прямо по её кладовкам.

Ещё до заезда, когда слово «перепись» только въехало в академию, она прошла все свои схроны глазами очень придирчивого проверяльщика и перепрятала что следовало. Не спеша, по науке. Сама осталась довольна. Отмычки тогда переехали в место потише, а голове новое место запоминать не велели — чтобы спросить с неё было нечего. Руки знают — и хватит.

Теперь выяснилось, что руки выбрали щель у малой лестницы. На будущем маршруте очереди, аккурат на высоте локтя стоящего человека.

Молодцы, руки. Надо было с головой советоваться. Голова у нас дура, но дура с воображением.

Свёрток она сняла по дороге в зал — на ходу, не сбавляя шага, будто перчатку поправила. Промасленная тряпица нырнула в охапку ветоши. А охапку она несла под локтем совершенно законно: ветошь казённая, из перехода, изъята по вчерашнему же распоряжению. Лучший способ унести своё — нести его среди чужого, которое велели нести.

В зале её место было у узкой дверцы за колоннами: следить, чтобы в служебную дверь не совался никто посторонний. За лето выяснилось, что посторонние сюда не суются вовсе. Ну и вся служба была — стоять со скучным лицом. Скучное лицо у неё было лучшее в академии — жаль, в грамоту такое не впишут.

С прошлой осени она видела этот зал всяким — пустым, ночным, праздничным. А таким — только раз, год назад, с другой стороны этих колонн. Старшие стояли по своим стенам: красное — густо и шумно, серебро — пожиже и с достоинством, а в дальнем углу, у тёмно-синих, было столько свободного места, что там гулял сквозняк. Преподаватели сидели на возвышении со скукой людей, отбывающих это не первый десяток лет. Ректор стоял там же, у края возвышения, застёгнутый на всё, будничный.

А в глубине зала, в стороне от цветов и от начальства, там, где лампы отчего-то не старались, стоял проверяющий.

Год назад в этой полутьме стоял другой человек и смотрел на неё. Айра тогда решила, что ему просто скучно. Выходит, у того места была должность.

— Чаша принимает, — сказал распорядитель, и зал умолк весь и сразу. — Знак ответит. Цвет решит.

И полторы сотни голосов вразнобой, вполголоса, наизусть пробормотали следом про Знак и про цвет. Первокурсники зашевелили губами на такт позже — как она сама год назад. Теперь она знала слова целиком: кое-что за год всё-таки наживаешь.

Дальше пошло знакомым порядком: вызов, Знак в чашу, вспышка, цвет, стена отвечает. Красная — рёвом, серебряная — хлопками, синяя — как всегда, тишиной. Новички в очереди коротали ожидание как умели, то есть шёпотом пугали друг друга.

— В Тень берут, у кого родни нет. Чтоб жаловаться было некому.

— Сам ты. В Тень берут, кого чаша боится.

— А чего она боится?

— Вот никто и не знает. Кого туда определят — тот и узнает.

Не слушай их, чаша. Они просто тебя не понимают.

Старшие тем временем открыли ставки на цвета. Дело шло с размахом, но без крика: к тёмно-синему углу, где обосновался Тевр, очередь желающих выстроилась шёпотом. Единственная шёпотная очередь в академии: постоишь в такой — и сам не заметишь, как станешь солиднее.

— По одному мнению в руки, — негромко повторял Тевр. — Мнения принимаю любые, кроме верных наверняка. Верные наверняка портят игру и людей.

Из стены за спинами старших — по пояс в камне — за распределением надзирал голый призрак: не по должности, по призванию. Новичков он оценивал вполголоса, не спрашивая никого: этому — «жидковат», тому — «а этот ничего, этот дозреет».

— В моё время цвета были гуще, — сообщил он под конец в пространство. — Разбавляют.

Длинного приятеля Торпа — того, за которым Торп прятался весь вчерашний день, — вызвали в середине. Чаша ударила красным на весь зал, правая стена взревела. И поверх рёва, легко его перекрыв, прилетел голос Тай:

— У нас кормят!

Длинный шёл на рёв просто потому, что деваться было некуда. А последние шаги прошёл уже добровольно.

Дошла очередь и до Торпа.

Мелкий пошёл к тумбе, как по первому льду: не отрывая ног и слушая, не треснет ли. Знак он снимал двумя руками, цепочкой зацепился за ухо, распутался, положил. Айра поймала себя на том, что стоит у своей дверцы, вцепившись в створку, и считает за него. Не секунды даже — просто держит счёт, чтобы держать хоть что-нибудь.

Чаша вспыхнула тёмно-синим. Чистым, глубоким, без единой оговорки.

Тишина. Угольный угол промолчал — так у них принято. Она это знала лучше многих, а Торпу-то никто не объяснил. Он стоял у тумбы со своим Знаком в кулаке и ждал хоть какого-нибудь звука, и не дождался, и пошёл через зал в этой тишине, очень маленький и очень прямой. У синей стены кто-то молча подвинулся, освобождая ему место. По меркам угла это был салют, но об этом ему тоже никто не сказал.

Год назад угол встретил её цвет тишиной — без единого хлопка. Близнецам, шедшим перед ней, хлопок достался — саркастический, один на двоих.

Айра выждала, пока Торп встанет к стене, — и хлопнула. Один раз, громко, из-за колонн. Зал глотал любой гул, а один хлопок пронёс из конца в конец. Вот только откуда пронёс — поди пойми. Торп просиял. Угол обернулся — весь разом.

Долг она вернула монетой угла: по одному хлопку в руки.

Поздравляю, друг мой Торп. Ты поступил на самый странный факультет. Ну или как минимум в первой тройке по странности.

К полудню всё кончилось: последний цвет, последняя запись, старшие стены разобрали новичков и повели кормить. Тевр у синего угла рассчитывался с мнениями — судя по лицам подходивших, верных наверняка сегодня не оказалось ни у кого.

А после полудня чаша отправилась отдыхать ещё на год, и её место заняло нечто другое.

Сначала Большой зал раздели: вынесли скамьи, ограждение, всю праздничную утварь. На этом её охапки ветоши и кончились бы — если бы она не следила, чтобы не кончались. Потом в дверях показалась первая пара носильщиков, и Айра узнала их ношу раньше, чем в дверях появилась вторая.

Тёмное дерево. Прожилки архонтита, тускло-синие, как жилы под кожей. Дуга в человеческий рост.

Родня той машины, что год назад стояла в этом же зале и слушала первый курс. Не та самая: та была старше и темнее, а эти глаже, свежее — будто с той сняли выкройку и пустили в дело. Но кровь та же. И ставили их тем же порядком: двумя пологими дугами, от дверей к возвышению, горловиной посередине. Год назад этой горловиной искали одного человека из шестидесяти шести. Теперь собирались пропустить всех. Всю академию, от ректора до последнего поварёнка, крыло за крылом. И её тоже.

Она досмотрела, как встаёт первая дуга, и понесла ветошь дальше. Ноги слушались со второго слова.

Артель была чужая, столичная: серые дорожные куртки, ремни, никакой суеты и ни одного лишнего слова. Стойки вносили по двое, медленно и торжественно: несли не тяжесть, а цену. Горловину отгородили верёвкой на кольях.

Где же Благородные бандиты, когда они так нужны? Украли бы эту штуку и дело с концом...

— Не кантовать, — ронял старший, не повышая голоса. — Она слышит.

Магистр Ольдер ходил за артелью по пятам со своей связкой ключей и с таким лицом, будто у него дома передвигают мебель, не спросив. При нём была стопка листов — своих, желтоватых, разлинованных вручную за пятнадцать лет службы.

— У меня заведены графы, — говорил он старшему в спину. — На всякую здешнюю странность. Демоническая линия. Тепловой фон. Старшая кровь.

— У сверки свои формы, магистр.

— В ваших формах нет графы на старшую кровь.

— Есть «прочее».