Ничего смешного в этом, если по чести, не было. Пение шло снизу — ниже третьего яруса, из-за арки, из-за защиты, из глухого свода. Слышали его наверху, в жилых стенах. Между тем и другим лежала труба, о которой во всей академии знали два человека, и оба помалкивали. Всё сходилось, и от этого «сходилось» по спине тянуло знакомым холодом: труба не разбирала, что по ней поднимать. Сегодня — песню. Голоса тех, кто полезет по ней с грузом, — тоже.

Выход у них теперь был. Выход был судоходен. И выход был труба.

У доски объявлений её нагнал Верен — дощечка на изготовку, два грифеля, и по походке было слышно: у человека с утра есть факт.

— Я обязан доложить, — начал он без предисловий. — На втором ярусе, у косой дверцы, что в боковом ходе, пыль лежит не по-вчерашнему. Смещена. Полосой, широко. Вчера я проходил там после четвёртого колокола — было иначе.

— Внеси.

— Уже. — Верен, однако, не уходил. Постоял, поправил очки и добавил — тише и твёрже: — Про статуи я тогда утверждать не мог. Это... неприятное состояние, я не хотел бы его повторять. Про пыль — могу. Пыль я утверждаю.

— Утверждай, — согласилась Айра. — Пыль надёжная. Не подведёт.

Верен кивнул с достоинством: мир у него вернулся в рабочее состояние. И отбыл в сторону Архива. Айра поглядела ему вслед. Полосой, широко. Рукавом то есть. Три года улицы, сотня замков — а мести за собой её заново выучил человек с дощечкой. Пыль в этих стенах, оказывается, числилась поимённо.

Ректора она встретила на середине двора. Он шёл своим обходом, при полном дневном виде, с бумагами под локтем, и поравнялся с ней настолько, насколько первое лицо академии равняется с любой из служб.

— Смотрительница.

— Господин ректор.

— Как прошла ночная проверка?

— Установленным порядком. Замечаний два: одно устранено на месте, одно принято к сведению.

— Продолжайте, — произнёс он, и никто во всём дворе, включая её саму, не взялся бы определить по этому слову, что именно предлагалось продолжать и по какой части.

Он двинулся дальше, к складам. Она — к галерее. Двор между ними жил как жил: гремел вёдрами, воевал с колесом, приискивал пару кому-то следующему — осень требовала топлива. А на двух самых казённых людей академии не смотрел вовсе. Смотреть там было не на что. Служба встретилась со службой, обменялась словами по форме и разошлась по делам.

А у среднего окна галереи, там, откуда двор слышен весь — от колодца до ворот, — стоял гость.

Он не спрашивал ни о чём. Он не смотрел ни на кого. Он стоял вполоборота к свету, чуть склонив голову, с вежливо-отсутствующим лицом человека, который слушает не собеседника, а что-то за стеной. Двор под ним гомонил, пересказывал, строил своего покойного эконома. А он слушал этот гомон, как слушают воду: не слова, а то, что вода несёт.

Айра прошла под галереей самым неприметным своим шагом, не подняв головы, и считать не стала ничего — ни шагов, ни окон, ни дней.

Дом с голосом. Гость с ушами. Труба общая. Славно заживём.

Глава 16. Пройдите собой

Ночь прошла тихо: не пел никто. Двор наутро был этим почти разочарован.

Айра выспалась — из чистого упрямства: раз уж дом решил жить интересно, пусть хотя бы кто-то в нём высыпается. Кровать по-прежнему была велика, тишина по-прежнему подозрительна. Но к простору она понемногу приноровилась: лежать посередине оказалось делом наживным, как всякое барство.

А с утра она взяла ящик свечей и понесла его через двор.

Ящик был законный, со склада, по сезону: темнеет рано, галереям положен свет, кто-то должен донести. Несла его, правда, не дворня, а смотрительница. И не потому, что некому: долг перед деканом следовало отработать, а спорить с Виерной Айра предпочитала делом и заочно.

Наука была простая, из первых рук: походку меняет вес. Не хочешь идти смотрительницей — займи руки, сгрузи в них тяжесть, и пойдёшь, как ходят люди, которых не замечают. Ящик оттягивал ладони, пах воском и стружкой, углы въедались в пальцы — всё честно, всё по делу. Шагов через двадцать походка и вправду поменялась: шла женщина с ящиком, обыкновенная, усталая, без должности.

Её узнали трижды.

Узнавали, как выяснилось, не походку. Узнавали всю конструкцию целиком, и ящик её не портил — ящик её украшал: вон, глядите, сама несёт, не гнушается. Скотник у поленницы просиял ей навстречу, как доброму знамению.

Ну и логично. С лета я учила этот двор, что смотрительница вездесуща. Двор выучил быстро. Теперь смотрительница с ящиком — это не женщина с ящиком, это вездесущность с ящиком. Сама себя выдрессировала, аж гордость берёт.

У кухни её перехватила Марга — вытирая руки о передник, с лицом полководца, у которого с рассвета война и подкрепления не будет.

— Смотрительница! Тебя-то мне и надо. В малой кладовой опять мыши. Ставила отраву у порога — так они, поверишь ли, обошли. По полке. Поверху!

— Значит, умные, — вздохнула Айра. — Переставь отраву на полку, а на пороге сыпани крошек. Пусть думают, что победили: победители наглеют.

Марга просияла и удалилась воевать. Айра сама услышала, каким тоном всё это выдала: коротким, распорядительным — тоном смотрительницы. Ящик в руках на тон не повлиял никак. Должность не жила в плечах и весе. Где она жила — предстояло ещё выяснить.

Дальше был конюх. Конюх шёл рядом с телегой, гружённой жердями, и мучился вопросом. Сам он этого решить не мог: вопрос был на две службы сразу — и на два неотличимых лица:

— Жерди-то куда? Брук велел к ограде, а Брек — к плацу... или наоборот?.. Жерди-то одни. Куда ни сложи — один из них заругает, а который — поди угадай.

— К сараям. Спросят — смотрительница велела.

— Вот спасибо! — обрадовался конюх и уехал жить дальше.

А она осталась стоять с ящиком. И с открытием: за два вопроса она дважды побыла смотрительницей, ни разу не выпрямив спины. Вес, плечи, шаг — всё было при ней, всё честно горбилось под свечами. Не помогало. К третьему разу она уже не удивлялась. Отт с листом, через полдвора, насчёт завтрашнего распорядка — ответила коротко, по делу, тем же тоном.

Тон, что характерно, никакого ящика не замечал.

Кейра обнаружилась там, где обнаруживалась всегда, когда хотела: в простенке у водостока.

— Сол.

— Кейра. Вопрос по твоей части. — Айра поставила ящик у ног, и ладони отозвались благодарным гулом. — Ты носила мою личину. Скажи как мастер мастеру: что в ней самое тяжёлое? Я убрала походку, жест и осанку. Не помогает.

Кейра подумала. Думала она так же, как всё делала, — неподвижно и недолго.

— Ты убирала то, что несёшь ты. А самое тяжёлое несут тебе.

— Несут. Мне.

— Вопросы. — Кейра повела подбородком в сторону двора, где скрылась телега. — Я, когда прикидывалась тобой, ничего не изображала. Я просто шла и ждала. Ко мне подошли с вопросом — и всё сделалось само: я ответила, как отвечаешь ты, и с этого мгновения была ты. — И, выждав самый малый довесок: — Хочешь снять её — не отвечай. Больше ничего не надо.

— Не отвечать. Человеку, у которого дело.

— Да.

— А если дело настоящее?

— Тогда будет трудно, — согласилась Кейра без всякого сочувствия, взяла свой свёрток и ушла.

Наука была безупречная и поганая разом. Айра подняла ящик и донесла его до галереи в глубокой задумчивости.

То есть смотрительница — это не то, что я делаю. Это то, что со мной делают. Восхитительно. Всё лето работала замко́м — оказалась скважиной.

Новости она услышала там же, на галерее. Искать их тут, разумеется, не приходилось: разносились сами, как запах горелого, — пока найдёшь, где, знает уже вся академия.

— У Клинков вчера полдня просидел, — вещал внизу Торп, окружённый двумя новичками и, по обыкновению, конюхом. — Мне длинный рассказывал — ну, приятель мой, которого к Клинкам распределили, — он там всё своими глазами видел. Сел гость в углу и молчит. Слова не сказал. Ни одного! Полдня!