— А чего смотрел-то?

— А вот этого никто не знает, — со вкусом сообщил Торп. — Брек своих гонял, как на смотру: выпады, развороты, лучших вперёд. А гость, длинный говорит, на лучших — вообще не глядел. Глядел куда-то... между.

Слушатели помолчали, переваривая «между». Айра наверху тоже переварила — на вкус вышло так себе.

— Сегодня, говорят, к серым пойдёт. Или к нашим... — Торп понизил голос до значительного шёпота. — К Тени то есть.

К нашим. Вот и посмотрим, куда он глядит, когда глядеть не на что. Мы — факультет, у которого лучшее упражнение — это когда упражнения никто не увидел.

По дороге к мастерским её обогнала Тай — с ведром угля, деловая, в саже по локоть. Не сбавляя шага, она сообщила через плечо главную новость утра:

— Гость ваш. За завтраком не ел. Совсем.

— И что это значит?

— Пока не знаю, — призналась Тай. — Но у сытых людей мысли добрее. Я бы на месте академии его кормила. Насильно.

И унесла своё ведро — спасать мир доступными средствами.

За Тенью гость пришёл после полудня.

К этому часу подвал уже знал, что он придёт, — знал, похоже, раньше, чем решил он сам. Пятеро сидели по местам, Виерна — у стены, и всё шло как всегда. До того мгновения, когда в дверь без ручки постучали.

Костяшками, дважды, вежливо — так в эту дверь не стучал никто и никогда: свои били ногой, снизу, где темнее. Виерна пересекла подвал и отворила.

На пороге стоял гость, а за его плечом — ректор. В подвале Тени гость смотрелся, как нож в хлебнице: неуместно, но по существу правильно. А вот ректора Айра на своей памяти видела здесь впервые. Класс встал. Не по уставу: устав на этот счёт молчал. Встал тем хребтом, которым чуют начальство выше всякого начальства.

— Продолжайте занятие, декан, — произнёс ректор.

Виерна наклонила голову — на самую малость, какой хватает, когда в подвале два первых лица, а сажать некуда.

— Занятие сегодня наверху. Берите себя. Выходим.

Если она это придумала сейчас — по ней было не догадаться. По Виерне вообще никогда ни о чём нельзя было догадаться. Айра давно подозревала, что и лицо декан себе где-то взяла — как Ним берёт плащи: понадобилось же.

Наверху стоял серый день, пахло дымом и мокрой соломой. Тень выбралась во двор всем составом, встала у галереи — и двор дрогнул. Не то чтобы работа остановилась: работа продолжилась с удвоенным усердием и утроенным вниманием, вся — вполоборота к ним. Конюх принялся мести сухое место. У кухни образовалось трое зрителей с делами настолько неотложными, что делать их следовало исключительно отсюда. Скотник забрался на поленницу — по надобности, надо думать.

Тень училась на свету. Такого двор не видел никогда и пропускать не собирался.

Отт возник из ниоткуда — книга под локтем, на лице глубокое счастье человека при исполнении. Посещение занятий посторонними лицами полагалось вносить, и впервые за годы у него было что внести.

— Порядок не нарушаем, — предупредил он неизвестно кого, раскрыл книгу на перилах и замер при ней, как при знамени.

Гость встал у стены галереи. Ректор — в трёх шагах от него, со служебным видом занятого человека: четвёртое дело за день, не самое хлопотное. Виерна вывела пятерых на середину и встала спиной к зрителям, лицом к своим.

— В стенах вас знают. — Она говорила негромко, до класса и не дальше. — Поздней осенью пойдёте туда, где не знают никого, и это проще. Сегодня — трудный случай: пройти там, где знают. Задание одно на всех. Пройдите двор насквозь — так, чтобы вас не окликнули. Окликнули — провал. Всё.

Пройти собственный двор, чтобы тебя не тронули, — неделю назад Айра назвала бы это детской задачкой. Неделя выдалась познавательная.

Первым пошёл Юст.

Он шёл хорошо — человеком при деле, каких в любом дворе дюжина. Взгляд занятой, шаг рабочий, в руках верёвка, мотанная так убедительно, что вопросов к верёвке не было. Двор его пропускал. Двор его почти пропустил. А на полпути Юст поравнялся с сараем, у которого дверь была приотворена, — и случилось то, что случилось бы с Юстом при любой погоде: он сбился с шага, вернулся, заглянул внутрь, толкнул дверь, подёргал скобу и полез проверять запор.

— Ты чего там ищешь-то? — окликнули его с поленницы.

Юст закрыл сарай, вернулся к классу и доложил Виерне честно, как докладывал всё и всегда:

— Он был не заперт.

— Теперь заперт?

— Теперь заперт.

— Обход, адепт. — Виерна даже не вздохнула: вздохи были не из её арсенала. — Служба, которую вы себе выдумали, окликает вас громче двора. Дальше.

Следующей была Ним — и Ним пошла не сразу. Сперва она отлучилась к прачечной и вернулась с корзиной мокрого белья, одолженной у девушки за два слова и кивок.

С корзиной она прошла весь двор из конца в конец. Никто её не окликнул — окликать было некого: шло бельё. Тяжёлое, честное, узнаваемое бельё, при котором состояли чьи-то руки. Двор посторонился, скотник с поленницы проводил его взглядом — и провожал до тех пор, пока бельё не скрылось за углом.

— Прошла, — признала Виерна.

— Люди не запоминают, кто нёс, — Ним отдала корзину обратно с лёгким сожалением, как отдают удачный инструмент. — Люди запоминают ношу. Спросите его, — кивок на скотника, — кто прошёл. Скажет: бельё прошло.

Взять на заметку. Хотя нет, не так: украсть немедленно. Эта девочка однажды пронесёт через двор что угодно — если приделает к нему две ручки.

Тевр вызвался сам, и первые шагов десять за него было почти спокойно.

А потом двор начал Тевру помогать. Вернее — Тевр начал помогать двору, и разница между этими двумя вещами стёрлась на глазах. Он поднял оброненную скотником рукавицу и вернул по назначению. Придержал дверь тётке с корзиной. Поймал покатившееся ведро, водворил на место, попутно что-то посоветовав ведру или его хозяйке. К середине двора его знали все, к концу — любили. У самой галереи он приостановился, взглянул на гостя, который стоял у стены совершенно неподвижно, — и в глазах его родилась мысль, простая и добрая, как хлеб.

Он сходил под навес и принёс гостю табурет.

Скотник на поленнице замер с поленом в руке. Отт над книгой окаменел, не донеся грифель. Класс смотрел на Тевра, как на человека, который на спор гладит сторожевую собаку: заворожённо и прощаясь.

— Стоите долго, — объяснил Тевр гостю со всей сердечностью. — В ногах правды нет.

Гость поглядел на табурет. Потом — недолго, спокойно — на Тевра. И поблагодарил кивком. Табурет остался стоять у стены — нетронутый, но и не отвергнутый. А Тевр вернулся к классу довольный, как человек, уладивший недоразумение.

— Он же стоял, — объяснил он, поскольку класс молчал.

Виерна помолчала — заметно дольше обычного: похоже, в её науке для такого случая не было готовой полки.

— Задание было — чтобы вас не окликнули. Вас не окликнул никто, адепт. Вы окликнули всех сами. Не знаю, как это называется. Дальше.

Кейра прошла двор, пока все смотрели, как Тевр возвращается.

Айра поймала её дважды — у колодца и на выходе. И оба раза, поди, только потому, что ей это разрешили. Больше не поймал никто. Двор не то что не окликнул её — двор не согласился бы под присягой, что тут кто-то шёл. Кейра встала на своё место с видом человека, вернувшегося ниоткуда, и Виерна ей кивнула. Кивок у них двоих по-прежнему ходил за полный разбор — теперь, судя по глубине, с высшей отметкой.

И пока класс смотрел на Кейру, Айра смотрела на гостя.

За весь урок он не пошевелился и ничего не сказал. Когда у ворот грохнулась с подводы и покатилась пустая бочка — он повернул голову на звук, неторопливо и точно, раньше всех во дворе. Когда Тевр ставил табурет в трёх ладонях от его локтя — не повернул вовсе. Далёкий грохот его касался. Близкий табурет — нет.

Выводов Айра делать не стала. Место, куда у неё складывалось всё непонятное об этом человеке, было уже порядочно набито. Но дно вроде бы ещё прощупывалось.

— Сол.

Она вышла на середину раньше, чем додумала мысль. На голос декана она отзывалась не думая — и до сих пор это шло только на пользу.