— Ренна Сола, — произнёс Никандр — негромко и без вопроса, так, как проверяют, правильно ли расслышали.

Серак повёл глазами в его сторону:

— Да.

Никандр кивнул — коротко, себе. На Айру он не посмотрел. Он посмотрел на неё чуть позже — спокойно, вежливо, ничего не спрашивая — и снова сложил руки. За пером он не потянулся. Ей вдруг показалось, что отсутствие пера в этой комнате — самый громкий звук за ночь.

Дверь открылась, вошёл Брек. За ним — ректор.

Ректор был всё в том же тёмном сюртуке, и прочесть по нему нельзя было ничего.

— Рукав пуст, — доложил Брек без предисловий. — Чуланы, переходы, лестницы — всё. Никого и следов никого. Призраков поднял: стены прошли насквозь, от подвала до кровли. В стенах никого — и, по их слову, не было всю ночь. На полу галереи разметка мелом, свежая, под большой морок — такую за час не кладут, её кладут загодя и с промером. И три груза бронзовых по углам. Четвёртым, — он коротко глянул на Серака, — работали.

— Вчера, — отозвалась Айра. — Её клали вчера. В галерее вчера мерили пол — двое, с верёвкой, в темноте. Это Юст видел. Он решил — к балу морок вешают, они всегда мерят. — Она помолчала. — Мы решили так же.

— Мы решили так же, — повторил ректор. Из его уст это звучало как строка приговора. — Впредь читаю списки Юста целиком. Между стучащим хранилищем и заговором музыкантов у него, как выясняется, лежит самое ценное.

Он подошёл к койке Серака, посмотрел на повязку, на лекарскую писанину, снова на повязку. Спросил у лекаря одним движением брови. Лекарь ответил вслух:

— Жить будет. Кровь унял, кость стянул — это чарам по силам. А в голову чарам хода нет: голове — покой, месяц. Читать нельзя, ходить нельзя, спорить нельзя. Особенно спорить.

— Слышал? — Ректор смотрел на Серака.

— Слышал, — согласился Серак и закрыл глаза.

Айра сидела на своей койке и держала руки на коленях, ладонями вниз, потому что пальцы до сих пор ныли от вазы.

— Я видела его. Того, кто бил. Нижнюю часть лица, на один вдох, когда слетел капюшон. Кровь на скуле — это моя работа, ваза. И шрам. На верхней губе, тонкий, старый, шитый. Больше ничего: выше было темно.

— Рост? Сложение? — спросил Брек.

— Выше меня. Ходит длинно. Бегает лучше. — Она помолчала. — И бегает странно. Я гналась за ним два пролёта и не приблизилась ни на шаг. А у развилки он ушёл в тупик. В глухой тупик, из которого не выходят, — и его там не было.

— Дверь? — спросил Брек.

— Пыль. В чулане пыль на полу, её год не трогали. В остальных — засовы снаружи. — Она посмотрела на свои ладони. — Туда никто не входил. Я гналась за тем, кого можно потерять в глухой стене.

В лекарской опять повисло молчание. Было слышно, как кастелянша дописала строчку и поставила точку.

— Он знал нашу расстановку, — сказал ректор в пространство, тем голосом, каким перечисляют убытки. — Знал, где стоят посты и куда не смотрит ни один. Выбрал единственную слепую галерею из всех. Или ему повезло. — Паузу он взял короткую, рабочую. — Я не верю в везение такого размера.

Три дня они готовили этот вечер. Сектора, посты, наживка, заброшенная по всем правилам, — Верен целую ночь учил фразу про погоду. Из всей этой работы убийце пригодилось одно: план, по которому их расставили.

Айра промолчала. Ей было что к этому добавить, и добавлять это вслух она не собиралась.

План бала лежал в штабной нише, и галерею на нём не обсуждали ни разу. Обсуждать было неудобно: поперёк галереи, обеих лестниц и половины колоннады всё это время лежал Кот.

Кот, как теперь выяснялось, вообще никуда не ложится просто так.

Никандр отделился от стены.

— Господа. — Он наклонил голову — всем сразу и никому в отдельности. — Не буду мешать. Раненому — поправляться. — У двери он приостановился, вполоборота, и добавил, ни к кому: — Третий раз, адептка Сол.

И вышел.

В третий раз она оказалась рядом раньше стражи — вот что это значило. Он помнил. И по-прежнему ничего не записывал, и от этого его память нравилась ей меньше любых бумаг.

До комнаты её довели вдвоём — Тай слева, собственная усталость справа.

Тай вошла первой, обошла комнату по периметру, заглянула зачем-то под кровать («порядок»), после чего села на сундук у двери с видом гарнизона, принимающего крепость на довольствие.

— Спи. Я посижу.

— Тай.

— Что «Тай»? Начальство велело — не одна. Я не начальство, но я исполнительная. Это моя главная черта. Вторая — скромность.

Она устроилась на сундуке, привалилась к косяку и уснула на середине следующей фразы — сразу и целиком, как умеют спать люди, у которых чистая совесть и длинный день.

Айра села на кровать.

За окном стояла ночь, глухая, послебальная. Где-то далеко хлопали последние двери. Висок под повязкой ныл заслуженно.

Двадцать девятый жетон она вытащила из-под сорочки и повесила на спинку кровати. За весь вечер он так никому и не понадобился.

Она стянула правую перчатку — зубами, потому что пальцы слушались лениво. Потом, бережно, за самые кончики, — левую.

Серая пыль никуда не делась.

Она пережила вечер, танец, бег, вазу и чулан — маленькое пятно у запястья, на два ногтя, цепкое, как всё, что он оставлял. Айра положила перчатку на колено и долго на неё смотрела.

Он был в зале весь вечер. Ходил поперёк круга с подносом, которого не было, мимо постов, которые его не видели. Он видел, как она танцует. Видел, кто на неё смотрит. Видел, должно быть, и то, кто ушёл из залы раньше времени и в какую сторону.

«Один стул» по-прежнему не значил ничего.

Зато «завтра» больше не значило ничего хорошего. Полночь отбили ещё тогда, когда лекарь вязал узлы на голове Серака, — она слышала и не услышала.

Завтра началось час назад.

Глава 23. Один стул

Спать не получалось.

Не потому, что болел висок, — висок как раз вёл себя прилично, ныл по расписанию, как честный работник. И не потому, что на сундуке у двери спала Тай, развернувшись так, что любой, кто вздумал бы войти, получил бы в темноте коленом. Просто ночь не кончалась. Она стояла над академией, глухая и просторная, и в ней, как в нетопленом складе, помещалось всё, что за вечер не поместилось в Айру: галерея, ваза, чулан.

И ещё одно, о чём она думать не собиралась, а оно всё равно лежало сверху.

«Простите. Это не должно было случиться.»

Вот на это у неё наконец нашёлся ответ. Тот самый, за которым она в чулане набрала воздуха — и выдохнула молча. Теперь — готовый, обкатанный, в самый раз: не длинный, не грубый, ни одного лишнего слова — про печати, которые не ставят на чужое без спросу. Хорошая была колкость. Штучная. Такие приходят раз в сезон.

Она опоздала часа на два.

Вот так и живём: когда надо было — пусто, как на её полке в первый день. Теперь полка ломится, а лавка закрыта.

Она повернула голову. На спинке кровати висел двадцать девятый жетон и не пригождался — у него это выходило лучше всех в комнате. Рядом, на колене, лежала левая перчатка Ним, и серое пятно у запястья было на месте.

Один стул. Завтра.

«Завтра» она уже разобрала: оно наступило, пока лекарь вязал узлы. А «один стул» так и стоял посреди трёх слов, как забытый посреди залы предмет, — все обходят, никто не выносит.

Айра честно пробовала думать про него словами. Слова кончились ещё на балу. Стул как вещь, стул как место, стул как чьё-то прозвище или имя — Серак по кличке Стул, скажем, — всё это никуда не вело, и от перебора оставалось только раздражение, знакомое по рынку: когда товар перед тобой, а торговца нет, и спросить не у кого.

Она взяла перчатку и повернула её к лунному свету. Пятно как пятно. На два ногтя. Если не знать — грязь.

А если знать...

Мысль пришла не сверху, а сбоку, воровской походкой, как приходили все её лучшие мысли.

Он ведь вообще не говорит словами. За всю осень — три записки, короче некуда, и каждая — как стук в стену: «Он здесь». Ей — три слова на ухо, и все три поперёк смысла. Зато следов он оставляет — щедро, как богач сдачу: подоконник, стол, спинка стула в мёртвой комнате. Зола вместо речи. Почерк, который читает она одна.