Никто не загудел. Никто не присвистнул. Пара как пара.

Только у Айры внутри, там, где вёлся её собственный счёт, не сошлось.

Она знала первый курс в лицо. Весь. Это была не заслуга — привычка: месяц в одних стенах, одна столовая, одни коридоры — за месяц улица выучивала наизусть и не такие толпы. Шестьдесят шесть лиц лежали у неё в голове, разложенные по примете на каждое: у этого шрам, этот шепелявит, эта ходит носками внутрь.

Кестила среди них не было.

Ни в столовой, ни на общих лекциях, ни в очереди у чаши, ни в толпе у листов. Ниоткуда. Лицо было незапоминающееся — но она-то знала это свойство изнутри: сама им кормилась. Незапоминающееся лицо само по себе не прячет — прячет выучка. Месяц не попадаться на глаза в четырёх стенах — это не скромность. Это служба.

— Жеребьёвка окончена, — сообщил Брек, вытряхнув из мешка последний жетон. — Пары вывешу к вечеру. Готовьтесь. Если есть какие жалобы — всем заранее отказано. Можете идти.

Строй рассыпался в гвалт. Где-то за спинами торопливо зашуршал грифель: Тевр переписывал пары в столбик, и, судя по скорости грифеля, праздник у него уже начался. Тай добралась до неё сквозь толпу — с горящими глазами и полным коробом сведений.

— Феллан! — Она вцепилась Айре в рукав. — Мне выпал Феллан. Я уже всё узнала: северный, спокойный, у него молот и второй молот, поменьше, на будни. Брек зовёт его стенобитным. Я счастлива. А твой второй кто? Я прослушала — я в этот момент планировала, как буду побеждать Феллана.

— Кестил.

— Это который?

— Из задних рядов Клинка. Невысокий, неприметный такой.

Тай наморщила лоб. Лоб честно поработал и не разгладился.

— Не знаю такого. — Сказано было медленно, как докладывают о недостаче. — Слушай. Я знаю весь Клинок. По именам, по тому, кто чем дерётся, и по тому, кто сколько ест. Я же ухо.

— Вот и послушай про Кестила.

— Уже слушаю. — И Тай прищурилась на расходящийся строй Клинка так, что у ближнего ряда зачесались спины.

Айра смотрела поверх её плеча, как строй Клинка расходится, перемешивается, тасуется, — и как человек с самым обычным лицом уходит с плаца первым, ни с кем не заговорив. Походка у него была экономная. Из точки в точку.

Мне выдали партнёра. Заботливо.

Знак под воротом лежал спокойно, не теплея и не остывая, — как лежит железка, которая всё слышала и приняла к сведению.

Вот и я приняла. Работаем парой, напарник: я — посредственность, ты — железка. До помоста нам с тобой надо стать самой скучной парой этого праздника.

Отказано было всем и заранее — но канцелярия-то принимала. Слух о прошении разлетелся к ужину: Кессельроде, не отходя от плаца, подал заявление о замене противника — на любого, но одного, с установленной личностью, — и тем же днём получил резолюцию. Резолюция была короткой: «Отказать. Жеребьёвка обжалованию не подлежит. И. Дейн». Юст, доставивший эту весть столу Тени, добавил от себя: «Порядок есть порядок» — и был, кажется, единственным, кто произнёс это без удовольствия.

Бывают на свете люди, которым не везёт красиво. С размахом. Из месяца у котлов — в пару к близнецам. Здешние обстоятельства его просто полюбили. Взаимности, правда, не спрашивали.

По дороге к себе её перехватил четвёртый этаж: из стены, никого не спросив, вышел голый призрак. Айра приготовилась кланяться, но дед смотрел сквозь неё и мерно шевелил губами, отбивая ладонью такт по невидимым перилам. На четвёртом такте она разобрала: «...и юные клинки, отвагою горя...»

Призрак репетировал.

— Ваша милость?

— Приветственное слово, — сообщил он, не отрывая взгляда от вечности. — К турниру. В моё время открывал я. Триста лет открывал. Потом завели колокольчик. — Слово «колокольчик» он выговорил так, как выговаривают имя узурпатора. — Ничего. Меня ещё позовут.

И ушёл в стену — доучивать.

Позовут, дедушка, а как же. Куда они денутся.

К себе она заглянула в сумерках — оставить лишнее и взять тёплое — и обнаружила, что праздник у некоторых уже начался.

Кот спал на её подушке кверху пузом, раскинувшись со щедростью существа, которому принадлежит всё, до чего он дотянулся. Дотянулся он сегодня далеко: под лапой, прижатая по-хозяйски, лежала лента. Белая, шёлковая, казённая — из тех, что завезли к сквозняку и, если верить Юсту, выдавали по счёту и под роспись.

— Это казённое, — сообщила ему Айра.

Кот не открыл глаз.

— Под роспись выдают.

Кот перевалился на бок и накрыл ленту второй лапой. Разговор о собственности был окончен.

Хлеб — ладно. Масло из плошек — тоже ладно. Но вещь по счёту и под роспись — это, дружок, уже не прокорм. Это призвание.

У доски она нашла в вывешенных сетках обе свои строки. Над плечом, никем не званный, повис огонёк — из тех, что так и не отвыкли её провожать, — и услужливо подсветил казённые буквы.

«Сол — Тормар» — день первый, утро.

«Сол — Кестил» — день второй, после полудня.

Прочла, по обыкновению, дважды. Строки не переставились. Буквы стояли смирно, казённые, одинаковые — шестьдесят шесть человек, две сетки, всё по форме.

Только вторая строка пахла не жеребьёвкой. Она пахла назначением.

Глава 22. Ярмарка

Два дня до праздника академия прожила, как проживают последние дни перед ярмаркой: все чем-то запасались. Клинок запасался синяками — плац гудел с рассвета до темноты. Архив запасался знаниями: в читальне, говорят, впервые за год кончились свободные места. Тень запасалась видом, что её всё это не касается, — и запаслась, судя по лицам за столом, с избытком.

Айра запасалась словом. Носила его, не снимая, как велено: на занятиях, в столовой, в очереди у умывален. Посредственность. Слово сидело уже почти по фигуре — только в одном месте жало, и место это называлось «завтра».

А потом «завтра» наступило, и оказалось, что к празднику она готовилась зря. К такому не готовятся.

Плац она не узнала. Серый камень, месяц глядевший на неё казённо, за одну ночь оделся: по периметру выросли трибуны в три яруса, свежие, в цвет помоста, между ними натянули гирлянды флажков — красное сукно, серебристое, тёмно-синее, — и флажки эти хлопали на ветру наперебой, как торговки. Пахло стружкой, варом и — откуда-то слева, широко и бессовестно — печёным тестом: у западной стены Марга разложила выносные столы, и на столах остывали пироги в таком количестве, в каком Айра их видела только во сне и на чужих поминках.

Так. Спокойно. Это всё ещё просев. Помнишь? Ярмарка, перекупщик, товар сам раскладывается. Вот и раскладывайся, только не спеши: сперва пирог.

Пирог был с луком и яйцом, ещё тёплый. Праздник, что бы он там ни прятал за пазухой, начинался честно.

Крайний пирог на дальнем столе стоял отдельно, ничей: Марга, устав воевать со своими «мышами», перешла к откупу.

Дело хорошее. Только тот, кто у неё столуется, разницы между откупом и остальными пирогами отродясь не делал.

У лестницы под гостевой галереей обнаружилась очередь — короткая, деловая, совсем не праздничная. Стояли в ней вперемешку: Клинок, Архив, двое старших из Тени. Во главе очереди, на перевёрнутом ящике, сидел Тевр с грифельной доской на коленях и что-то быстро, аккуратно писал. Ставки были затеей старших — старшие испокон умели считать и не умели друг другу верить, а мел, медь и всю запись они, не сговариваясь, доверили первокурснику: Тевру в этой академии верили все.

— Это что у вас тут? — спросили из очереди новоприбывшие.

— Культурная программа, — вежливо ответил Тевр, не отрываясь от доски.

— А говорят, ты ставки принимаешь.

— Я не игорный дом, я культурная программа. — Тевр поднял глаза — честные и слегка встревоженные. — Игорные дома запрещены уставом, я проверял. Дважды. Я принимаю добровольные взносы в фонд угадывания. Угадал — фонд твой. Не угадал — фонд общий.

Слово «фонд» он нёс осторожно, как чужую посуду: где-то рядом обронил Верен, а Тевр подобрал — и теперь очень старался не разбить.