— Он додумает.

— Я знаю. Поэтому я велел Отту не подпускать его к Архиву с кольцом. Отт спросил, как он узнает, где Архив.

Айра на это ничего не ответила. Ответа тут не было ни у кого, а у Отта, надо думать, был список.

За окном светало. Вода в озере из чёрной делалась серой, и в серой воде, вверх ногами, стоял Архив, как стоял: окно за окном, и свечи в окнах ещё горели, жёлтые, усталые.

— Что теперь? — Это она спросила не как смотрительница. Как человек, у которого за ночь пропала целая башня вместе с людьми, а на ощупь всё на месте.

— Теперь Архив есть. — Он повернулся наконец. — На ощупь, в озере и по списку. Для Совета этого довольно: Совет в озеро не смотрит и на ощупь не проверяет. Совет смотрит в лист. В листе Архив — восемьдесят человек, и если кто-нибудь приедет их считать, он насчитает восемьдесят голосов. Это совпадает.

— А лица?

— Лица Совет не интересовали никогда.

Ну да, её три года по лицу никто не считал, и ничего, жива.

— Значит, ничего не случилось.

— Случилось. — Он это сказал без выражения, и без выражения это звучало страшнее. — Восемьдесят человек больше не могут выйти из ворот. Знак у них на шее никуда не делся: дерево его услышит и задышит, как на всех. Стража спросит имя, невидимый ответит, и старший увидит перед собой пустую дорогу с голосом. Морок дерево не видит, потому морок и сходит с рук. А это оно видит. В листе запишут одно слово: «не совпадает». За такими и приезжает карета.

— Стало быть, Архив из ворот не ходит.

— Как и вы. — Он помолчал. — Вас таких теперь восемьдесят один.

Ну, хоть не одна. Спасибо, Архив. Век не забуду.

— Отту я скажу отмечать Архив по голосам, — продолжал он. — Виерна спросит. Я скажу: невидимые сдают наравне. Она скажет, что так и думала и что теперь ей будет труднее ставить «приемлемо».

— Почему?

— Она ставит его, глядя в глаза. Глаз теперь нет.

Айра посмотрела на озеро, на свечи в окнах Архива, на пустой ящик у ног. Ящик был казённый, и в нём чего-то не хватало, как в кошеле, из которого вынули последний медяк: вроде и не деньги, а рука тянется проверить.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и вынул свечу. Свою: белую, гладкую, из тех, что ректорам выдают по счёту. И положил ей в ящик, туда, где лежала та.

— На случай следующего чёрного дня.

— У смотрительницы должна быть своя.

— У смотрительницы есть ректор. — Он уже отходил к столу и на неё не глядел. — Ректор отвечает за смотрительницу. Это в уставе.

— Верен говорит, там нет такого.

— Значит, допишу.

Огрызнуться было нечем. От этой строчки, которой в уставе нет, стало тепло и неловко разом, как бывает, когда за тебя заплатили, а ты не просила и отдать нечем.

Она посмотрела на свечу в ящике. Свеча была лучше её свечи, и с этим тоже надо было что-то делать, но не сегодня.

Начальство, ну да. Она весь разговор звала его про себя начальством — для порядка, как зовут казённым то, что боятся назвать своим. Список того, о чём никому, толстел от такого вранья на глазах.

Дверь открылась без стука: стучала Тай только в те двери, за которыми могла оказаться Марга.

Она была с мороза и с корзиной. Корзина была пустая, большая, под холстиной, а над плечами у Тай дрожал воздух, как над углями, и пахло от неё капустой, тестом и морозом. Дисциплина на подоконнике подняла голову: корзину она уважала.

— Господин ректор. — Тай поставила корзину у двери. — Дисциплина нарушена. Не у нас. У них.

— Слушаю.

— Я понесла пироги, потому что Ним считает ложки, на Архив просят восемьдесят ложек, а ложек у неё семьдесят девять, а Марга у котла, а пироги на морозе стынут за сто шагов, я проверяла, а я грею, ну я и понесла, горячие, а они стоят в снегу, все четверо, руки по швам, и на пирог не глядят, я помахала — ноль, вчера глядели, а тут ноль, а потом из тумана карета, та самая, и никто не сказал «имя», старший лист даже не поднял, дерево дышало, я видела, а люди нет, а стояли они, как у нас на плацу стоят, когда Брек…

— Тай.

— Что?

— Стой. — Айра это сказала, как Гурт говорит Ягоде. — Ты всё разом высыпала, а мне надо по одному. С начала. Куда пошла?

Тай набрала воздуху, и жар над плечами у неё дрогнул.

— К стойкам. С пирогами от Марги, как всякое утро.

— Что увидела?

— Серые стоят не на дороге. В снегу, все четверо, в ряд, лицом к туману. На меня не глядят. На пироги не глядят. — Обида была самая настоящая. — Вчера глядели.

— Дальше.

— Дальше из тумана приехала карета. Та самая, без герба. И проехала между стойками шагом. «Имя» никто не сказал, старший лист не поднял. Дерево на неё дышало, я видела, а люди — нет.

— Они сошли с дороги до кареты?

— До. — Вот это Тай выложила с торжеством: тут она считала. — Сначала сошли, потом приехало. Они знали, кто едет. Как у нас на плацу знают, что Брек идёт: никто его не видит, а все вдруг вспомнили про дела.

Ректор ответил не сразу. Он смотрел на корзину у двери, и Айра видела, что он это уже посчитал: стража, снег, «имя», которого не спросили.

— Перед кем стража Совета сходит с дороги, я знаю, — проговорил он. — Таких людей в Совете один.

И тут Знак у неё под воротом замёрз.

Остывать он умел, это она помнила: в первую осень, во дворе, при человеке с ямочками у рта, который улыбался ей, как любимой племяннице, и пах ладаном, как прибранная комната, Знак остыл. Теперь он не остыл, а замёрз: разом, тонкой иглой под ключицу.

Тихо. Я поняла. Он к нам.

— С ладаном, — сообразила Тай. Лицо у неё стало такое, какое бывало на плацу перед самым бегом. — Который матушке моей почтение передавал.

— Куратор Дейрус, — подтвердил ректор. — Он будет к вечеру, если дорога не решит иначе. Гостей кормят, адептка Ру.

— Я и говорю. — Тай подняла пустую корзину и повесила на локоть. — Пироги ему будут. Холодные.

Глава 7. Незримые

Марга кормила тех, кого не видела, так же, как всех: не спрашивая.

Столовая с утра гремела, как ей положено, и пахло в ней тем же, чем всегда, — луком, хлебом, мокрой шерстью, — только стол Архива стоял пустой. Пустой и занятый: над ним поднимались ложки, сами, по одной, и хлеб с доски уходил ломтями в никуда. Марга стояла на раздаче с черпаком и наливала в миски, которые сами подъезжали к ней по столу, как по льду.

— Спасибо, — отозвалась пустота над первой миской.

— На здоровье. — Марга налила вторую. — Ты кто?

— Лиск.

— Лиск. — Она это запомнила, как запоминала едоков: спиной и навсегда. — Так вот ты какой. Ещё одна мышь с голосом. Ешь.

Айра села за стол Тени, и Тай села рядом с корзиной, которую так и не отдала: пустая корзина при ней была теперь как ящик при Айре, на всякий случай. Тень глядела на стол Архива с уважением. Там ели, и ели много.

— Кто ест у моей двери, тот мой, — сообщила Марга черпаку. — Видно его или нет, это не моя забота. Моя забота, чтобы миска вернулась.

Миски возвращались, и Айра это отметила первой. Вчера ночью Архив снял с Тевра кольцо, невидимость разошлась на всех, кто тянул, и заодно на башню, а есть им от этого хотелось так же. С воровской точки зрения стол Архива был теперь лучшим столом на свете: восемьдесят ртов и ни одного лица. С точки зрения Марги он был как все: съел — верни.

Лиц за столом Архива осталось три, те, кто ночью не тянул: Верен, который записывал, Веста, которая держала фонарь, и, с самого края, спиной к стене, магистр Ольдер, которого в башне той ночью не было. Он ел, не поднимая глаз от миски. Восемьдесят голосов вокруг передавали хлеб из воздуха в воздух, и всякий раз, когда рядом звякала ложка, он вздрагивал — на четверть, не больше — и продолжал есть. Мужественный, в сущности, человек: со своего места он так и не пересел.

Ним ходила вдоль стола с ложками.

Ложки у Ним водились свои, и она их знала по счёту, как знала всё. Она клала ложку туда, где над миской говорили «спасибо», и шевелила губами.