— Восемьдесят, — доложила она наконец Айре. — Ложек. Голосов — восемьдесят один.

— Кто-то сказал «спасибо» дважды.

— Никто не говорит «спасибо» дважды. — Ним это знала твёрдо. — Один лишний.

Лишний нашёлся сам: он храпел.

Храп шёл из угла, с дальней лавки, мерный и сытый, и вокруг него никого не было. Тень оглянулась, Тай оглянулась, и все подумали об одном: так храпеть в академии умел один человек.

— Лектор Эйн, — определила Ним и положила рядом с храпом ложку. — Восемьдесят первая.

— А он-то как? — спросила Тай. — Он не Архив. Он вообще Корпус.

Ответили от стола Архива, тонко, по-первокурсному:

— Мы его вчера к себе увели. После лекции, под локти, как всегда. Он у полки уснул, и мы подумали — пусть.

— И он спал в башне?

— Спал у нас, — подтвердил кто-то из старших. — Стен наших со вчерашнего не видно. Он в них переночевал, и его теперь тоже не видно. Мы, честно, не знали, что оно и на чужих переходит.

Айра посмотрела на пустую лавку, на ложку возле храпа, потом на Тай. Тай посмотрела на Айру. Обе подумали одно: лектор Эйн всю зиму не заметит, что его не видно, и это будет самая спокойная зима в его жизни.

Ну, хоть кому-то повезло.

Отт вошёл со списком.

Он шёл вдоль стола Архива и читал имена, как читал их всякое утро у ворот, не поднимая глаз, а имена отвечали «здесь» — по одному, из воздуха. Отт ставил отметки и был, кажется, доволен: список сходился с голосами, а больше от списка ничего и не требовалось.

— Аскель.

— Здесь. — Аскель был старший, и голос у него был старший. — Куратор, мы посчитали. Нас восемьдесят один вместе с лектором. Это больше, чем вся Тень. Незримым положен свой курс.

— Курс — по списку, — отозвался Отт, не останавливаясь. — В списке — Архив.

— А лектор?

— Лектор это лектор.

— Мы бы хотели, чтобы незримым…

— Вопросы запрещены, — напомнил Отт и пошёл дальше. — Хольт.

— Здесь.

— Но это был не вопрос, это пожела… — не отступал Аскель.

— Пожелания тоже запрещены. Продолжайте завтрак.

Виерна прошла через столовую своим шагом: с листом расписания, застёгнутая до горла, не глядя ни на кого. У стола Архива она остановилась на один взгляд.

— Незримые сдают наравне со зримыми, — сообщила она пустому столу.

— Госпожа декан, — спросил Аскель, — а как вы поставите «приемлемо», если нас не видно?

— Так же, как всегда. — Она помолчала свои полсекунды. — Лица вы мне и раньше не показывали. Только затылки над столом.

И ушла, а стол Архива помолчал и сказал «спасибо» ей вслед, всем курсом. Это было, поди, первое «спасибо», которое Виерна получила от Архива за всё время, что Айра её знала, и она его не услышала. Хотя скорее сделала вид, что не услышала.

Гурта Айра нашла во дворе.

Он привёз соль и дрова, как возил через день, и стоял у телеги: видный, усатый, с той осенней ночи в нижнем городе видный навсегда. Ягода косилась на снег: по снегу ходили и скрипели, а никого не было.

Тевр стоял перед ним с кольцом на ладони.

— Это ваше, — говорил Тевр. — Я возвращаю.

— Было моё. — Гурт на кольцо не смотрел. — Теперь золото.

— Так возьмите. Золото же.

— Золото мне не надо. — Гурт пожевал усами. — Мне надо, чтоб меня опять не видели. Я сколько лет невидимый был, и никто на меня не косился. А теперь косятся. Вон, Ягода косится.

Ягода косилась.

— Я не могу сделать вас невидимым, — честно признал Тевр. — Но я могу…

— Не надо, — отрезал Гурт.

Это «не надо» Тевр слышал вчера от шестидесяти человек и сегодня от одного, и звучало оно одинаково. Он закрыл ладонь.

— Тогда я его сохраню. Как фонд. Пока кто-нибудь не захочет.

— Никто не захочет, — пообещал Гурт, взвалил мешок с солью на плечо и понёс на кухню. — Ягода, стой. Я на минуту.

Тевр остался стоять с кольцом в кулаке. Айра подошла, и он сказал ей то, чего не сказал бы ни при Гурте, ни при Марге:

— Он тут?

Кот сидел под телегой — там, где не наступают, — и глядел на Тевра с видом существа, которое перестали замечать и которое этого не простит.

— Тут.

— Я его не вижу. — Тевр это выговорил голосом человека, у которого пропал кошелёк. — С осени видел, а сегодня утром нет. Я подумал, он ушёл.

— Он тебя видит.

— А я его больше нет, — не сразу прибавил Тевр. — Я к нему привык.

Кота видели немногие, и Тевр из этих немногих выбыл. Пока кольцо сидело у него на пальце, он видел и Кота: кольцо давало это в придачу к невидимости. Кольцо сняли, и придача ушла вместе с ним. Айра объяснять не стала. Кот отвернулся: объяснений он не терпел.

— Сол.

Это сказали сзади, из воздуха, и она обернулась на голос, потому что оборачиваться больше было не на что. Голос был Лиска. Второй, ниже и с нажимом, был Хольта.

— Ты видела узел, — начал Лиск. — Вчера. Ты одна видела. Расскажи, какой он.

— Зачем?

— Чтобы распустить обратно. По книге. Мне нужны имена стежков, я половины не знаю, но если ты скажешь, как он лежит…

— Не надо по книге, — вмешался Хольт. — Надо потянуть назад. Всем курсом, только в другую сторону. Я удержу.

— Ты уже держал, — заметил Лиск.

Хольт на это не нашёлся: тут было не поспорить.

Айра посмотрела на пустое место, где стояли двое. Вчера они её не слушали. Сегодня они её просили. Это была разница, а за разницу на рынке берут.

— Скажу, — решила она. — Не даром. В следующий раз, когда я скажу «отпустите», вы отпустите. Сразу.

— Отпустим, — согласился Лиск.

Хольт промолчал: он не обещал того, чего не умел, и это, по крайней мере, было честно.

— Узел на кольце с краю, где надпись стёрлась. Ты не соврал: маленький, серый, затянут, как мешок. Пока ты тянул один, он шёл. Как взялись все шестьдесят, встал на третьем стежке и затянулся. Гурт мне про это кольцо ещё осенью сказал: оно держит на хотении. Чем сильнее тянут, тем крепче сидит. Хотите обратно — не тяните.

— А что?

— Отстаньте.

— Это не по книге, — возразил Лиск.

— Помогла вам книга в тот раз?

Лиск подумал, и слышно было, как он думает: тяжело, со скрипом шестерён, которые проворачивались не в ту сторону.

— Я поищу в книге, как отстать, — решил он наконец. — Должно быть.

И ушёл, а по снегу пошли следы, аккуратные, и рядом вторые, глубокие: Хольт. Айра смотрела им вслед, то есть следам. В книге они найдут и это.

К девяти Эйн читал историю Совета всем трём факультетам, в Большой аудитории, как читал каждую зиму. Так повелось, и в девять аудитория была полна: Клинок слева, красным, Тень справа, синим, Архив в середине, серым.

Середина была пустая.

Пустая, но занятая: скамьи скрипели, тетради лежали раскрытыми, и над ними стояли перья, сами по себе. Одно уже писало. Первокурсники Клинка глядели на это через проход с завистью: там что-то происходило без них.

Кафедра тоже была пустая, и с кафедры читали.

— …председателем двенадцатого созыва, — говорил голос Эйна из ничего, сонно и ласково, — был Ольмар Тесс, друзья мои. Не тот Ольмар Тесс, что в одиннадцатом, а его племянник, тоже Ольмар. Присутствовали: Брандт Иверле, Гарт Веллин, Гарт Веллин-младший, дом Мат в лице… в лице… Отсутствовал Иво Ларк, о чём записано. В тринадцатом созыве…

Голос уплывал, возвращался и снова уплывал. Так Эйн читал всегда. Разница была одна: раньше при этом на кафедре стоял пожилой лектор с одним открытым глазом, а теперь стояла кафедра. Довели его сюда первокурсники — на голос, под локти, сами не видя ни его, ни себя, — и это было первое утро за много лет, когда Эйн проснулся не у косяка. Он не заметил.

Клинок при входе встал, как вставал перед всяким лектором: положено. Постоял, глядя на пустую кафедру, и сел. Тай, садясь, объяснила соседу так, чтобы слышал весь ряд:

— Положено.

— Кем?

— Не могу знать.

Тень тихо посмеивалась, а Клинок сидел прямо: Клинку смеяться на лекции нельзя, и Тай честно держала лицо, а плечи у неё ходили.