Кессельроде опоздал, как опаздывал на Эйна всегда: Эйн этого не замечал. Он прошёл со свитой по проходу, выбрал место, где было свободнее всего, то есть в самой середине, и сел. Середина ойкнула. С обеих сторон от него кто-то подвинулся, скамья скрипнула дважды, и Кессельроде получил столько места, сколько ему полагалось по рождению. Он не обернулся: он вообще мало что замечал, а невидимых — тем более. Свита осталась в проходе, четверо в красном, стоя, как у стола, за который не звали.

Вот кому всё равно, видно тебя или нет. Он на тебя и видимого не смотрел.

— Кто мне назовёт, — спросил голос с кафедры, — председателя тринадцатого созыва?

— У меня рука поднята, — доложила середина.

Голос был тонкий, первокурсный, и Айра его знала: Ула. Та самая, с косой через плечо, что осенью держала руку на каждой лекции, на весу, как фонарь. Рука у неё и сейчас была поднята. Только смотреть на неё стало некому.

— Не вижу, — сообщил Эйн.

— Её никто не видит, лектор. Я говорю, что она есть.

— Тогда вопрос, — разрешил Эйн. Он, похоже, уже засыпал.

— Лектор. — Ула, судя по голосу, встала. — Иво Ларк отсутствовал, и это записали. — Она помолчала. — А нас не видно. Мы были?

Аудитория притихла целиком, все три цвета. Это был, между прочим, хороший вопрос, и Айра сама бы его задала, будь у неё рука.

Эйн молчал долго. Слышно было, как с кафедры сползает хроника.

— Вас кормят? — спросил он наконец.

— Кормят.

— Марга на вас тратит?

— Тратит. Восемьдесят одну ложку.

— Стало быть, были, — заключил Эйн. — Запишите: были. Записали?

— Записали, — ответила середина, и по скрипу выходило, что перья взяли все восемьдесят. Писали, положим, семеро, остальные возили пером для звука: конспект потом спишут у соседа, а скрип у соседа не спишешь.

Ректор заглянул в аудиторию на минуту, постоял в дверях, посмотрел на пустую кафедру и кивнул ей. Кафедра, кажется, кивнула в ответ, и он вышел. Айра смотрела ему в спину дольше, чем полагается на лекции, и Тай это заметила, потому что Тай замечала всё.

— Смотришь, — шепнула Тай одними губами, довольная.

Смотрела, да. Хотела насмотреться до вечера: вечером приедет Дейрус.

А потом голос Эйна споткнулся на тринадцатом созыве, потянул его — «трина-а…» — и затих. Из ничего донёсся храп.

Уснул стоя, на полуслове, как засыпал везде, где стоял, только раньше это было видно, а теперь слышно. Первокурсники, которые всегда подхватывали его под локти, наверное, и встали — скамья скрипнула, — но подхватывать было нечего и некому. Храп постоял у кафедры, потом двинулся, шаркая, по проходу к двери: кто-то вёл лектора на ощупь. У косяка храп устроился и затих, довольный.

Юст, сидевший рядом, открыл тетрадку и записал коротко.

— Что пишешь? — спросила Айра.

— «Лекция. Лектор присутствовал». — Юст подумал. — Иначе никто не поверит.

Расходились парами, и Айра это увидела в дверях: Тень парами, Клинок парами, невидимые, судя по скрипу, тоже по двое. Аскель с Оттом, Хольт с Улой, Веста с фонарём и кто-то при ней. Осенью парами ходили только те, кому было о чём молчать. Теперь — все подряд, не сговариваясь, ну как на ярмарку.

Виерна стояла у дверей с расписанием и смотрела на это так, как смотрела на всё: на тех, кто идёт, а не на то, куда.

— Парами ходите, — сообщила она проходу. — Это не осень.

Осень тут была ни при чём, и Айра знала, при чём. В мастерской, в коробе под Котом, лежала печать: два камня, которые не разнять. Спит она или нет, а Знаки к себе тянет, и кто ходит мимо неё вдвоём, того она вдвоём и держит. Ректор объяснил ей это ещё до зимы, у окна, и речь тогда шла про них двоих. Теперь — про всю академию.

Ладно. Хоть парами ходить теперь не стыдно: все ходят.

Тай шла рядом с ней. Вот вам и пара.

В приёмной ректор писал в устав.

Устав лежал на столе — толстый, в кожаном переплёте, из тех книг, которые никто не открывает, потому что все и так знают, что там, — и был открыт. Верен стоял над ним с лицом человека, при котором делают то, чего делать нельзя, и который это допускает.

— В устав вписывают по решению попечителя, — говорил Верен. — Это в самом уставе. Страница четыреста двенадцать.

— Впишите карандашом.

Верен подумал: снял очки, протёр, надел.

— Карандашом можно, — решил он. — Карандаш не запись. Карандаш заметка.

И вписал: строку, одну, мелко, на полях семьсот какой-то страницы. Вписал и прочёл вслух, как читал всё, что писал, — чтобы написанное сходилось с прочитанным:

— «Ректор отвечает за смотрительницу». — Верен поднял голову. — Дальше?

— Дальше ничего. Этого довольно.

Айра стояла на пороге и слышала каждое слово, и никто её не гнал. Ректор смотрел на строку, как на лист, где всё наконец сошлось.

Одна строка. Про поровну он, значит, не расслышал. Ладно. Моя половина подождёт.

— Вы говорили, там нет такого, — напомнил он Верену.

— Не было.

— Теперь есть.

— Карандашом, — уточнил Верен. — Карандаш стирается.

— Попечители тоже.

Верен на это не ответил, закрыл устав и унёс его, прижав к боку, как чужую вещь, которую дали подержать. В дверях он кивнул Айре — «адептка Сол» — и ушёл.

В уставе теперь стояла строка про неё, и он за неё отвечал, пусть карандашом. За неё раньше не отвечал никто, и от этой строчки её повело в тепло. Слово к этому теплу у неё было. Произносить его она не собиралась даже про себя. Ладно, ей и карандашом сойдёт.

— Дейрус будет к вечеру. — Ректор стоял у окна, как стоял утром, и говорил окну, а слышала она. — Я скажу вам, что он умеет, что ему нужно и что мы будем делать. Это недолго.

— Я слушаю.

— Умеет он одно: читать кровь. Кольцо на указательном пальце, камнем к ладони. Он жмёт руку самым обычным рукопожатием и держит, пока не досчитает. Пять секунд, семь. Ему не нужны стойки. Ему нужна рука. — Он помолчал. — Невидимость от этого не спасает. Руки у Архива есть, вы сами их видели ночью.

— Значит, прочтёт всех.

— Всех, кому подаст руку. Он подаёт всем: он вежливый. — Он поглядел на неё. — Вашу возьмёт тоже. И услышит в ней то, чего у адептки Сол быть не должно.

Она об этом уже подумала. Услышать вслух всё равно оказалось хуже.

— А нужно ему что?

— Камень. — Ректор поднял руку: на пальце оправа с пустым гнездом, Айра видела её с осени. — Камень моего дома. Его прикладывали к коже, и он наглухо запирал в человеке дар: человек жив, всё помнит, а дара нет. Пока Совет считает, что камень у нас, с домом Дейн считаются. А камня нет давно: он у дома Кер, у меня одна оправа. Дейрус попросит показать. И людей попросит: тех, кого в записях нет, а через академию они прошли. Он их искал всю осень. Раз приехал, значит, кого-то нашёл.

— И что вы сделаете?

Он повернулся от окна.

— Накормлю его ужином. Гостей кормят. Больше мне сегодня ничего не позволено — ни уставом, ни здравым смыслом. — И тише, ей, а не окну: — Он приедет за вами. Я это знаю с осени. Я хотел, чтобы вы услышали это от меня, а не за столом.

Айра кивнула пресно, как полагалось. Внутри у неё пресно не было.

За ней приезжали три года — пешие, конные, с бумагой и без, и она знала, что с этим делать: не быть там, куда приехали. Этому её учить не надо было. Но сейчас она услышала не «за вами». Она услышала другое: ректор только что вписал в устав, что отвечает за смотрительницу. Значит, тот, кто приедет за смотрительницей, начнёт с того, кто за неё отвечает. Дейрус едет за ним. Из-за неё.

Список того, о чём никому, получил пункт, которого она боялась больше кареты: что увезут не её.

Не за мной. За тобой, начальство, — ты сам это карандашом вписал. А меня подадут на сладкое, после.

Ладно. Стол — это моё. На столе я ещё никому не проигрывала.

В дверь постучали. Стучали в эту дверь редко: Тай не стучала, Отт стучал листом.

Веста вошла и присела, с тем своим завитком на конце поклона, будто расписалась.