— Вниз, — сказал он.

— Ещё нет.

— Это неразумно.

— Вот теперь переводи сам.

Он перевёл, и у него это заняло не больше вдоха, а лицо не изменилось. «Неразумно» у него всю зиму значило «я за вас боюсь», и переводила это она. Сегодня он справился сам: снял руку с зубцов и взял её за руку, за ту, что в рукаве, вместе с рукавом. Так они и стояли: он держал её за рукав, а она делала вид, что рукав тут ни при чём.

Небо начало сереть с той стороны, где озеро.

Не светать: до света было далеко. Просто над водой посветлело, и вода сделала то же самое. За всю ночь это было первое, что она сделала одновременно с небом. Внизу, за стеной, костры прогорали. Серые больше не ходили по кругу: круг они, видно, тоже отстояли. У второго костра кучер спал сидя, и его никто не будил, потому что будить было незачем: ехать сегодня никто никуда не собирался. Ворота открывались не для отъезда.

— Сперва госпожа Кер, — сказала Айра. Не спросила, а проверила, как проверяют свою вещь, положенную с вечера.

— Сперва госпожа Кер.

— Она скажет «я полагаю».

— Скажет.

— А мы скажем: здесь. Суд здесь, ворота открыть.

— Здесь. — Он не отпускал рукав. — Вдвоём. Она это заметит. Она замечает такое.

— Пусть заметит. — Айра поглядела на карету во льду, маленькую сверху, как игрушка, которую бросили в лужу. — Ты ей сам сказал: не один.

— Сказал.

— Вот и не один.

Он смотрел в воду. Она это заметила: с той минуты, как над озером посветлело, он глядел не на лагерь и не на ворота, а в воду, туда, где стояла башня. Башня в воде и теперь уходила в глубину дальше, чем хватало света, и верха у неё было не видно, и тех, кто на верху, тоже. Он обещал посмотреть днём. Он смотрел с рассвета: ждать он умел, а вот дотерпеть до дня, похоже, не собирался.

— Это что, кот?

Айра посмотрела, куда он смотрел. В воде, на кладке над воротами, над самым Стихоплётом с мечом, сидел Кот и глядел на лагерь. Настоящая кладка стояла напротив, за двором, и на ней, если поглядеть, тоже сидел Кот и тоже глядел на лагерь. Она не поглядела.

— Нет.

— Это определённо кот.

— В Архонтии нет котов. Ты сам говорил. Только кошки. Одна.

— Я вижу кота.

— Тебе кажется.

Он посмотрел на кладку, на настоящую. Там для него ничего не было, она это знала: кладка, снег, камень с мечом внизу. Он посмотрел обратно в воду. Кот сидел, где сидел, и теперь, кажется, глядел на башню.

— Вода не врёт, — сказал Ивар. — Она никому не врала триста лет. Это твои слова.

— Про людей. Про котов я ничего не говорила.

Спорить он не стал. Он умел ждать, она это знала лучше всех, и один кот у него дождётся своего разговора, как дождалась она.

Никому — это никому. Тевра я за одно слово чуть не съела. Не буду же я хуже Тевра.

Над поварней дым стал гуще: Шайза подложила. Значит, было около пяти, по её печам: Шайза топила по часам, которых ни у кого не было. Значит, скоро Сарн. Значит, скоро Марга, и котёл, и лист, и ступенька, и все, кто носит. Значит, утро, хотя над двором оно ещё не началось.

Вниз Айра пошла первой, потому что знала дорогу, а дорогу с башни знала она одна на всю академию, не считая призрака.

Девяносто вторую ступень, ту, на которой ночью засмеялась, она узнала, прошла и не оглянулась.

В переходе, где пыль лежала, как снег до первого следа, следов теперь было две пары, туда и обратно. Она поглядела на них с огарком, который зажгла на лестнице, и не стала стирать. Смотрительнице положено видеть всё. То, что кто-то ночью поднимался на башню, она тоже видела, и записать это было некуда, кроме как в пыль.

Дверь внизу она закрыла. Замок трогать не стала.

Ключи у Отта, а дверь у неё.

Глава 26. Откроем

В гостевом крыле топили так, что дверь отсырела.

Айра почуяла это ещё на лестнице, носом, которым на рынке чуют, у кого сегодня деньги: мокрое дерево, тёплая штукатурка и дым, который не тянет в трубу, а стоит по углам, потому что трубу не чистили с весны. В нижнем городе так пахло, когда в пустую лавку въезжал новый хозяин и первым делом топил на неделю вперёд. Не для тепла. Для соседей: пусть видят дым и понимают, что место занято.

Ивар шёл рядом. Не впереди, где всю зиму ходил, а рядом, по одной ступени с ней, и ей приходилось делать шаг длиннее, чем она привыкла, а ему короче, чем привык он. Оба шли неудобно, и ни один не поправил другого. Вот так, значит, ходят вдвоём: кривовато, зато по одной ступени. К обеду, глядишь, приноровятся.

На людях с утра снова было «вы». Об этом никто не договаривался. Просто внизу, в холле, где Отт стоял со свечой и с листом, слово легло само, как ложится на прилавок сдача. Другое слово осталось на башне, вместе с пылью и следами.

У двери Ивар остановился и не постучал. Он посмотрел на дверь примерно так же, как всю зиму смотрел на ворота: недолго и без выражения.

— Стучите вы, — сказала Айра. — Вы обещали ответить. Я тут при вас.

— Я обещал ответить не один.

— Вот и не один. Стучите.

Он постучал два раза, без нажима, потому что за дверью не спали.

Альена Кер сидела у печи, в сером дорожном, с непокрытой головой, и перед ней на табурете стояла кружка, из которой шёл пар. Горячее в этом крыле было теперь у одной попечительницы, и кружку она держала так, как в нижнем городе держат единственное, что осталось от прежней жизни: двумя руками. Дисциплина лежала у неё на подоконнике, спиной к окну, и на вошедших глянула одним глазом, жёлтым и нахальным: они принесли с собой холод, а кошка холод не заказывала.

Предательница. Всю зиму кресло держала, а тут увидела дым, и всё, и никакого кресла. Кошка, впрочем, никому не присягала. Кошка просто идёт туда, где топят, и попробуй скажи ей, что она не права.

— Лорд Дейн. — Альена не встала. — Адептка Сол. Я полагаю, вы пришли ответить.

— Пришли, — сказал Ивар.

— Оба.

— Оба. Я обещал.

— Я помню, что вы обещали. — Она перевела взгляд на Айру, недолго, как на строку, которую уже читала. — Я слушаю.

Ивар не сел. Стульев в гостевом крыле стояло три, все для гостей, а он тут гостем не был. Он встал у печи, с другой стороны от неё, руки за спиной, и заговорил не громко и по одному слову, будто выкладывал их на стол под пересчёт.

— В столицу мы не поедем. Ни я, ни адептка Сол. Если Совету нужен суд, суд будет здесь, в этих стенах. Ворота мы откроем сегодня. Совет войдёт. До суда я под стражей, в своих стенах, не в чужих. Ваше слово об адептке Сол я принимаю. Столицу нет.

Он замолчал, и стало слышно, как в печи осело полено. Альена не двинулась. Она держала кружку и глядела не на Ивара, а в пар.

— Вы сказали «мы», лорд Дейн.

— Сказал.

— Я заметила.

И всё, ни «я полагаю», ни паузы. Айра ждала большего: что попечительница разложит это «мы» на столе и посмотрит на свет, с какой стороны водяной знак. Она не разложила. Взяла и убрала, не разглядывая, потому что разглядела раньше, ещё позавчера, когда он сказал ей «не один». Ничего нового они ей, выходит, не принесли, принесли заказанное. Ну, хоть не с пустыми руками.

— Здесь, — повторила Альена. Не спросила, а взвесила слово на ладони. — Хорошо. Здесь. Тогда так. — Она поставила кружку. — Стража Совета встанет у ворот: так положено везде, где идёт суд. Стража Совета встанет у вашей двери, лорд Дейн, и ключ от вашей двери будет у стражи, не у вас. Суд по обряду: помост, сукно, трость. Сукно и трость привезёт Совет. Помост Совет не возит. Лес и руки ваши. Срок — когда куратор Дейрус доедет. Он везёт то, без чего Совет судить не станет, и я не буду говорить вам, что. Вы, я полагаю, догадываетесь.

— Догадываюсь.

Айра тоже догадывалась: Тиллу. Дейрус увёз её отсюда в начале зимы, при всём дворе, и камень прочёл ему это вслед.

— И последнее. — Она подняла глаза. — Совет приехал сюда судить, лорд Дейн. Не увозить. Увозить будут после приговора. Кого именно, решит суд. За адептку Сол до приговора отвечает дом Кер, и это слово я не беру назад. После приговора у дома Кер слов нет. Есть приговор.