— Я знаю. — Он выпрямился, поправил очки и стал читать вслух, ведя пальцем: — Свечи и лампы — служба хозяйственная, шесть человек. Кухня — четырнадцать. Двери и шнур — стража, восемь человек. Гардеробная — двое. Музыканты свои, приехали с гостями. Так, вот тут интересное: техническое обеспечение залы. Морок для галереи, освещение сцены, всё, что мигает и красиво.

— И кто?

— Ассистент по иллюзорной, четвёртый курс Тени, — прочёл Верен. — Кеонис.

Он опустил лист.

— Логично. Он же вызвался. Мне сказали, сам подошёл и предложил, ещё утром. Иначе распорядитель гонялся бы за иллюзионистами до ночи, а тут человек сам пришёл. Удобно вышло.

— Очень удобно, — сказала Айра.

Ассистент декана Виерны. Той самой, чью подпись нам нечем сверить, — и завтра её человек отвечает за весь морок в зале.

Внизу опять что-то уронили, и кто-то внизу же объяснил уронившему, что он думает про его руки, про его глаза и про завтрашний день вообще. Очень подробно объяснил. В красках.

Наживка была заброшена днём. К вечеру, если Юст не подвёл — а Юст не подводил никогда, — по академии уже шло, что вещь, которой убивали, у них в руках, что её разбирают и что скоро станет известно, чья она.

Рыба пошла в тот же день.

Ловцами они себя пока только считали.

Глава 20. Попечитель

Лорд Мат прибыл в десять утра, и академия встретила его во всеоружии: с недометёнными ступенями, с гирляндами на два яруса выше положенного и с ковром, который со вчерашнего вечера трижды уползал обратно в кладовую и трижды был водворён на место.

К десяти ковёр лежал смирно. Айра, проходя мимо, заметила, что его придавили по углам четырьмя чугунными подставками для факелов. Мера была временная и, судя по всему, всех устраивала.

Двор набился народом задолго до полозьев. Смотреть на приезд лорда было не то чтобы интересно — просто это был последний законный предлог отложить дела до вечера, и разобрали его до последнего места у парапета.

— Держи. — Тай сунула ей в руку горячую лепёшку, завёрнутую в тряпицу. — Тебе сегодня целый день на ногах. И вечер. И, зная тебя, ночь.

— С чего бы ночь?

— С того, что я тебя знаю, — сказала Тай и откусила от своей.

Айра откусила от своей. Это сошло за ответ.

Тай прожевала и кивнула на чугунные подставки:

— Вот объясни мне. Ковёр трижды уползал. Его трижды тащили обратно. И всё ради человека, который приедет, постоит и уедет.

— Он попечитель.

— Что попечитель, мне уже трижды объяснили. Я спрашиваю не кто. Я спрашиваю, чего ему тут в середине зимы понадобилось. Мало нас попекали, что ли?

— Бал, — сказал сосед спереди, не оборачиваясь. — Раз в год большой бал. Попечителю на нём положено быть по чину.

— А в прошлом году он приезжал? — спросили сбоку.

— В прошлом — нет.

— А в позапрошлом?

— По чину, — отрезал сосед, — значит по чину. Когда хочет, тогда и приезжает!

— Зима такая, вот и приехал, — рассудил пожилой служитель, опершийся на метлу, которой этим утром явно не мели. — Двоих убили за две недели. Крыша потечёт — хозяин сам лезет глядеть. А тут не крыша. Тут хуже. Едет головы снимать.

С этим спорить не стали. Кто-то ещё шептался про гостей из дома Кер, которые в последнее время никак себя не проявляли. Мол, они тут не смотрины затеяли, а какую-то свою политику вершить собираются. Про политику Айра знала примерно столько же, сколько и про всё остальное, что не касалось улицы, так что эти разговоры пропустила мимо ушей.

За четвёртым мнением Айра обернулась к соседу слева — тот стоял тихо, не толкался и вообще вёл себя лучше всех во дворе. Золото, а не человек, можно было бы подумать. Но это и вправду был не человек. Трое нтаров, сидящих друг у друга на плечах — даже без плаща, каким такой фокус принято прикрывать, — деловито придерживали тележку, гружённую чем-то съестным под чистым полотенцем: они пережидали толпу по дороге куда-то, куда с самого утра пёрли своё угощение, и приезд лорда интересовал их только как препятствие. Толпа наконец дала щель, верхний махнул лапкой, собрание налегло — и тележка поехала дальше.

И, сложно не признать, это было лучшее мнение о приезде лорда Мата, которое Айра слышала за утро.

У самой же неё был свой ответ, и не нравился он ей тем, что был не ответ.

В первый день семестра на доске висели два листа. Дом Кер с сопровождением — раз. Куратор Совета — два. Оба вывесили загодя, оба приехали в срок, и оба Айра прочла тогда же, стоя в толпе перед доской и злясь на слово «зачёты».

Про лорда Мата на доске не было ни строчки. Ни тогда, ни после. Про него узнали от его же свиты, приехавшей раньше хозяина.

Может, и прав служитель. Только у них тут уже не крыша течёт, тут настоящий пожар, который сбегаются тушить все, кому положено и не положено.

Тяжело вздохнув и для верности ещё разок откусив лепёшку, Айра постаралась выкинуть из головы эту мысль и сосредоточиться на том, что происходило во дворе.

Возков было шесть — в ворота они вошли под уставное четверостишие стража, четыре строки по чину, ни строкой больше. Первые три — с людьми, три задних — с грузом, увязанным в рогожу, и груз этот выгружали дольше, чем людей.

Навстречу головному уже спешил с крыльца распорядитель — человек из канцелярии с листом, который он держал перед собой двумя руками, как блюдо, которое очень боялся уронить. Должность распорядителя просыпалась в академии раз в год, к балу, а остальные месяцы спала. В эту зиму ей достался сверх бала ещё и попечитель, и человек с листом переживал, судя по всему, лучшие дни своей службы.

Лорд Айдон Мат вышел из головного возка сам, без подставки, и постоял на снегу, оглядывая двор — не как оглядывают чужое место, а как оглядывают своё, куда давно не заезжал.

Айра посмотрела на него, как смотрела на всё, — снизу и по частям.

Немолодой, тяжёлый в кости, с широким лицом, которое сорок лет назад, наверное, было простецким. Дорожное сукно на нём сидело хорошо и стоило дорого, но носил он его как человек, привыкший к тому, что вещи на нём сидят хорошо, и потому переставший это замечать. Голос, когда он заговорил с распорядителем, оказался приятный, низкий и совсем не начальственный: так говорят те, кому не нужно его повышать.

И всё в нём было по размеру.

Такое она видела на рынке, и не по разу. Есть враньё, которое человек надевает второпях: оно жмёт под мышками, лезет в глаза, и по нему видно всё. А есть враньё, которое шили на заказ и обнашивали годами, пока оно не легло по плечу. Оно не выдаёт себя ничем. Его снимают только вместе с кожей.

А ещё есть то, в котором рождаются.

Только чутьё — не улика. Мало ли что кажется на морозе про человека, которого видишь первый раз в жизни. Она отложила это туда, где копилось всё, за что ещё не заплачено.

Распорядитель развернул перед лордом лист и начал читать вслух.

— «В годину, когда зима легла и на кровли наши, и на плечи наши, — читал он, — Архонтия обращает взор свой к той руке, которая не оскудевала ни в годы тучные, ни в годы скудные…»

На «скудные» он поднял глаза от листа — проверить, дошло ли.

— «…ибо что есть попечение, как не тепло, поданное туда, где его не просят, но ждут…»

Ещё один взгляд поверх листа.

— «…и потому благодарность наша есть не долг, отдаваемый по счёту, но радость…» — Перед лучшим своим словом распорядитель взял паузу, и пауза эта была заслуженная. — «…живая и непреходящая. И оттого…»

Он набрал воздуху для следующего периода.

— Благодарю, — сказал лорд Мат. — Там дальше про пристройки?

— Про пристройки, ваша милость.

— Про пристройки я знаю, я их оплачивал.

Сказано это было без нажима — так снимают с человека лишнюю работу, а не отбирают у него вечера трудов. Распорядитель всё же подержал лист ещё секунду, прежде чем опустить: у него там оставалось на целую страницу.