Айра промолчала. Молчание ей ничего не стоило — из всех её умений оно одно досталось даром.

— Верен.

Верен поднял глаза от грифеля с готовностью: наконец-то спросили его.

— В день старших — внизу. Ходи кругом смотрителя. Как он ходит. Всё.

— Круг смотрителя я могу пройти с закрытыми глазами.

— Лучше с открытыми и пройди. И разговаривай.

— С кем?

— С вещами. Он разговаривает.

— С вещами я умею, — заверил Верен с достоинством. — С книгами особенно. — Он подумал и прибавил осторожно: — Только с ним надо аккуратно. Он всё слышит. Я вчера поздоровался с ларём у входа — а он из-за поворота ответил.

— Вход или ларь?

— Я не стал уточнять. — Верен поправил очки. — Тогда спрошу: а если смотритель в этот день тоже будет ходить? Своим кругом.

— Тогда вас будет двое.

— Это... — Верен подумал. — Это даже лучше. Он меня поправит.

Тай сняла жестянку с горна и поставила на край верстака — Серак подвинул её на ладонь левее, и она не возразила: воск был общий.

— Теперь я. — Тай повернулась к Айре. — Ты обещала. В мастерской.

— Ты с Арденом. По переходам и по двору: где люди, где пусто, когда у двери за Архивом никого.

Тай открыла рот и закрыла. Айра увидела, как она считает до трёх — не отворачиваясь к окну: окна в мастерской не было. И как на третьем счёте у неё меняется лицо.

— Голова пепельная, — выговорила Тай. — Зовут Арден. Наука.

— Работает?

— Три раза работало, — ответила Тай с достоинством. — Четвёртый — сегодня.

Серак между тем снял короб со ступеней рамы и поставил на пол — осторожно, как вещь, которой ещё предстоит весить. Раму он обошёл по кругу, как обходил каждый вечер, и в этот раз остался ею доволен: постоял, положил ладонь на верхнюю ступень и убрал. Поправлять было нечего, и проверять он её больше не стал.

— Ручки к утру обомнутся, — сообщил он в пространство. — Носить можно послезавтра.

— Нести, — поправила Тай.

— Носить, — повторил Серак. — Нести будете раз.

На этом разошлись. Верен — первым, с грифелем за ухом и лицом человека, которому завтра разговаривать с ларём. Тай задержалась погасить горн. Айра поднялась по полуподвальной лестнице последней, вышла во двор — и посмотрела туда, куда за эти дни выучилась смотреть сама, без спросу.

Окно горело.

Ничего нового: на это она уже почти умела не смотреть. Почти. Двор спал, её фонари горели — у ворот, у столовой, у сторожки. Из всего, что светилось в академии этой ночью, только они светились по её воле. Да ещё то окно — по чьей-то чужой.

На кровать Кот не пришёл.

Кровать была её — вся, до стены. И спать на ней было неудобно, как на чужой: не хватало тяжести в ногах и того, кто отвоёвывает треть. Она лежала и думала о коридорах, о сухарях, о ручках, которые обомнутся к утру, и уснула, кажется, на ручках.

Проснулась до колокола — от тишины. Никто не дышал ей в ухо. Она оделась в потёмках, на ощупь, не зажигая свечи, — чтобы не разбудить того, кого не было. Вышла и поднялась на галерею. Лампы над переходом горели все до одной — синие, исправные, будто никто ночью никуда не отлучался.

Кот сидел на перилах.

На своём месте — там, где летом отсыпался на солнце до самого вечера. Только теперь не лежал, а сидел: прямо, подобрав хвост, мордой к гостевому крылу. На шерсти у него лежала роса: сидел он тут, выходит, не первый час. Он не обернулся на её шаги. На галерее было холодно, перила под ладонью — мокрые. В сером сумраке гостевое крыло стояло напротив всё, окно за окном, тёмное.

Кроме одного.

Свеча за шторой была уже не жёлтая, а бледная: в утреннем свете её было почти не видно. Но она горела. Простояла ночь и не погасла.

Не спит. Или не нуждается. Разницу я выясню в день, когда будет поздно.

Кот не шевельнулся. Пост он не бросал никогда — он его переносил.

Глава 23. Нижний город

Капуста появлялась из ничего.

Айра увидела это от угла поварни, с утренним ящиком под локтем, и первые несколько шагов честно искала объяснение попроще. Дворня у задних воротец стояла цепочкой, как стояла всякий раз, когда Гурт привозил воз, и передавала кочаны из рук в руки к погребу, как передавала всегда. Разница была в начале цепочки. Там, где полагалось стоять возу, не стояло ничего. Конюхов парень наклонялся к пустому месту, шарил в воздухе по локоть, морщился — и вытаскивал кочан. Целый, тугой, в росе. Передавал дальше и лез за следующим.

Ягода стояла в оглоблях. Оглобли были, хомут был, сама Ягода была — и жевала. Вид у неё при этом был самый лошадиный: и раньше возила не бог весть что, а теперь возит совсем ничего — и никакого повода для разговоров в этом не видит.

А над тем местом, где у всякой телеги бывают козлы, в воздухе, на высоте козел, сидел мужик. Сидел удобно, чуть боком — человек, который точно знает, где у воздуха сиденье, — и держал на весу вожжи, уходившие к хомуту по всем правилам. Мужик как мужик: сапоги, тулуп нараспашку, шапка на затылке. Если бы не усы.

Усы были такие, что Айра сперва увидела их, а уже потом — лицо, на котором они держались. Длинные, пышные, в обе стороны, как вывеска над лавкой. Такие не отращивают. Такие получаются сами, когда их годами никто не подстригает, потому что никто их не видит.

Гурт, поняла она — и не поверила. Гурта она знала по голосу, по дыму и по тому месту над козлами, где всегда было пусто. Лица у него не водилось: сколько она его знала, столько и не водилось. А тут сидел человек с лицом, лицо курило трубку, и дым шёл из-под усов точно так же, как раньше шёл из пустоты.

— Гурт я, — сообщил мужик сверху, перехватив её взгляд. И прибавил с достоинством, будто чин к имени: — Виден.

— Вижу.

— Вот и все говорят. С утра только это и говорят. — Он затянулся. — Ягода, слышишь? Хозяйка тоже видит.

Ягода повела ухом: видит так видит.

Айра подошла ближе. Дворня передавала кочаны и косилась — не на капусту, на возчика. Лицо у него было первый день, и его разглядывали между делом, не отрываясь от кочанов: начальство не видит — значит, можно.

— А телега где?

— Вот она.

Гурт хлопнул ладонью по воздуху слева от себя — и воздух отозвался глухо, деревянно, бортом. Айра протянула руку и тронула то же место. Под пальцами была доска: шершавая, влажная от росы, совершенно телегиная. И холодок — тот самый, который она знала по нему с весны — ледяной, от чужих чар. Только тогда он тянул из-за левого плеча, со стороны козел, а теперь шёл от всей телеги разом, от борта до борта, как из открытого погреба.

— Кольцо. — Спрашивать тут было нечего.

— Оно. — Гурт вздохнул всеми усами. — Сколько лет, девица, снимали. Мылом, салом, всей роднёй. А оно, выходит, ждало, когда отстанут. Перестал тянуть — оно и сошло. Само. Сошло — и вниз, в телегу. Я за ним — а телеги нет.

— Совсем нет?

— Да вот же она. — Он снова хлопнул по борту, теперь с обидой. — Стоит. Ездит. Только теперь она сама себе хозяйка: кольцо в ней — стало быть, и всё в ней её. Капуста её, настил её, кольцо её. А что её — того не видать. Это мы проходили.

— А достать?

— А ты поищи. — Гурт повёл ладонью над тем, чего не было. — Кольцо с ноготь, телега с телегу, и ни доски не видать. Оно где-то тут. — Он хлопнул по воздуху наугад, и воздух отозвался. — Где-то тут у меня теперь всё. Щупал. Всю. Капусту перебрал. — Усы шевельнулись. — Само сошло — само и найдётся. Когда отстану.

Айра убрала руку. Холодок остался в пальцах, как оставался всегда после его чар, и она прижала ящик к себе — пальцы под ним, как под крышкой.

— И давно она так?

— С позавчера. Я уж привык. — Он помолчал, пошевелил усами. — Жена вот вчера посмотрела. Первый раз посмотрела. Сказала: думала — повыше.

Она прикусила щёку изнутри. В том углу головы, куда она складывала всё смешное этой осени, стало тесно: мужик в воздухе, капуста из пустоты, лошадь, которая везёт ничего, и кольцо с ноготь, потерянное в целой телеге, которой нет. Осень выходила богатая.