— Ценю.

— Это стоит ценить. Вы не представляете, чего мне это стоит.

— Первое. — Айра обвела их взглядом. — Вы всю зиму видели, что я умею. Следы, которых нет. Свет, которого нет. Темноту, которая мне не помеха. У этого есть имя — из тех списков, за которые вешают. Ночная кровь.

Стало тихо. Грелка в ногах Серака на всякий случай притворилась мёртвым одеялом.

— Знаю, — сказала Тай.

— Ты не можешь знать. Я никому…

— Ты мне сама сказала. Без слов, вот здесь. — Тай похлопала ладонью по одеялу. — Ночь у тебя внутри. Хорошая. А как её зовут писари — это пусть у писарей голова болит. «Ночь» короче. Экономнее.

— Дальше — второе. — Вот тут у Айры впервые за вечер сел голос, и она не стала его поднимать. — Имя «Ренн Сол» — не моё. Настоящий Ренн Сол умер прошлым летом, в Лиар-у-Реки. Имя — его. Знак — его. И жизнь, которую я живу, — выходит, тоже его. По случаю, который когда-нибудь расскажу целиком. Меня зовут Айра.

— Я и это не записываю, — прошептал Верен. — Если кому интересно.

— Айра, — повторила Тай. Так, как повторяют давно выученное.

Серак покосился на неё.

— Ты знала.

— Мне доверили раньше. — Тай отпила из кружки. — По очереди.

Серак молчал.

Он молчал так долго, что все успели это услышать. Потом повернул голову — повязка на виске съехала за день, и никто ему её не поправлял, потому что попробуй поправь, — и выговорил в потолок, без выражения:

— Ренн умер летом.

— Да.

— Бумагу я знаю. Наизусть. — Он помолчал. — Тогда кого я видел на балу?

Вопрос лёг посреди палаты, и обойти его было нельзя.

Айра выдержала его взгляд и не сказала ничего. Это было самое дорогое молчание её жизни — дороже всех, что она продавала и покупала.

— Ты знаешь.

Она не отвела глаз.

— Жив? Одно слово. Мне хватит одного.

— Своим можно не говорить. — Тай поставила кружку на тумбочку, и стук вышел негромкий, но окончательный. — Своим нельзя врать. Она не врёт — она молчит. Разницу я сама и объясняла. Осенью, у прачечной.

Серак закрыл глаза. Грудь его поднялась и опустилась — раз, другой: человек убирал что-то большое туда, где у него хранилось всё, что нельзя чинить сегодня.

— Ладно, — уступил он наконец. — Когда станет можно — я первый.

— В порядке очереди. Очередь уже есть.

— Кто?

— Не ты. И не обижайся: она заняла раньше. — Айра помолчала. — Очередь короткая. И вся из своих.

— Тогда живём. — Серак открыл глаза, и взгляд у него уже был рабочий. — Теперь говори, зачем на самом деле собрала. Ты села так, как садятся к делу.

Села она, как садилась всегда. Но спорить с раненым запрещал лекарь.

— Дело такое. Убийцу мы знаем. Улики у нас есть — росписи, даты, свёртки. А нанимателя этим не взять: он ужинает с теми, кто будет его судить. Пешку возьмут, хозяина прикроют. Мне нужно то, чего у нас нет.

— Совет, — выдохнул Верен.

— Совет. Целый один человек. Тот, который не вписал имя.

— Куратору веришь?

Это спросила Тай. Ей было можно: жгли — её.

— Проверю.

— Как?

— Как я всё проверяю. Посмотрю.

Про Кеониса Серак дослушал молча, а потом выложил то, ради чего, выходило, вся эта ночь и собиралась:

— Я ему замок чинил. Прошлой зимой. — Говорил он, как перечисляют инструмент: по вещи за раз, и слушать это было тяжелее любого крика. — Шкатулка. Старое дерево, домашняя работа, петли слабые — женская вещь, берегли долго. Он сидел рядом и смотрел за руками, как смотрят, когда вещь дороже денег. Сказал: материна. Мать больна, второй год не встаёт. Лэйра Вар. Мастерица — руки у него от неё. — Серак повернул голову к Айре. — Денег он тогда не взял с меня… то есть я с него. Путаюсь. Лекарь говорит, это пройдёт.

— Столичные составы, — отозвалась Тай из подушек. — Мне лекарь жаловался, пока я тут интересно болела. Одна склянка — как его месячное жалованье. Его, лекарское. Он сказал: кто такими лечится, тот либо лорд, либо очень кому-то нужен.

Айра сидела очень прямо.

Склянки. Три строки в журнале, три раза за зиму, день в день после каждой работы. Она думала — плата. Она думала о деньгах, потому что о деньгах она думала первым делом всю жизнь.

— Это не жалованье, — медленно проговорила Айра. — Это лекарства. Для матери. Ему платят не деньгами — деньги можно скопить, спрятать, сбежать с ними. Лекарство кончается. Каждый месяц — кончается.

— Поводок, — уронил Серак.

— Поводок. А хозяина поводка я слышала своими ушами, из-за двери. Он предлагал академии плечо. И лекарскую часть — целиком: жалованье, поставки, люди. — Она обвела их взглядом. — Поставки. Понимаете? Он предлагал узаконить собственный поводок. При всех. С благодарностью академии.

Верен издал тихий звук человека, которому очень нужно перо. Обе ладони его были пусты, и нёс он эту пустоту с достоинством погорельца.

— Я запомнил. Дословно. Не хуже бумаги. Спросите меня потом. Пожалуйста, спросите меня потом.

— Спрошу. Завтра. — Айра поднялась с табурета. — А сегодня у форы кончился первый день. Осталось два — и один куратор, которому пора удивиться.

Тай завозилась в подушках — печка укладывалась на ночь, придвинув кружку на тумбочке поближе.

— Айра, — позвала она. Просто так. Потому что теперь было можно.

— Тут.

— Хорошо звучит. Вслух лучше, чем внутри. — Тай зевнула. — Разбуди меня, когда вернёшься.

— Ты не проснёшься.

— Но ты попытайся!

В дверях Айра оглянулась: полутёмная палата, две койки, Верен с пустыми руками, грелка, прикинувшаяся одеялом, — вся её очередь. Короткая. Из своих.

В коридоре от стены отделился Брек.

— Одна не пойдёшь.

— Такое делают в одиночку.

— Ректор в курсе?

— Почти.

Брек посмотрел на неё долго. Куда — не спросил: его делом всегда было не куда, а сколько. Потом отступил — на полшага, как отступают от прохода, который решили не держать.

— «Почти» доложишь ему до, а не после. Это не совет.

— Знаю. У меня сегодня вечер таких «почти».

До рассвета оставалась целая ночь. У форы — два дня.

А у неё — дверь, в которую ещё не стучали, и слова, которые весь вечер ложились по руке, как чужая отмычка, вдруг подошедшая к её собственному замку.

Без расписки. Сегодня.

Глава 30. Тонко

Верен нагнал её на выходе из лекарского крыла — вприпрыжку, придерживая очки, с лицом отстающего от обоза.

— Постойте. Вот.

Из-за пазухи он извлёк лист, сложенный вчетверо и тёплый от сердца в самом буквальном смысле. Айра развернула. Убористый почерк, ни единой помарки: вся их зима на одной странице, уложенная так, что прочёл бы и спящий.

— Я его давно приготовил, — сознался Верен. — Переписывал трижды. Первые два раза — для себя.

— А третий?

— А третий раз я понял, для кого пишу, и убрал всё интересное. — Он поправил очки. — Осталось только важное. Мне было больно.

— Ты даже не знаешь, кому это.

— Отчего же. Тому, кто станет читать. — Верен глянул на неё поверх стёкол, сова совой. — Я всю зиму пишу для тех, кто не читает. Позвольте мне один раз в жизни написать для читателя.

Лист ушёл за пазуху — к платку с чужой буквой, к записке с двумя инициалами. Карман, заведённый под долги, принял и это. Молча.

— Иди спать, — велела Айра. — Ты сегодня был свидетелем, хранителем чужого имени и совестью. Для одного вечера это много.

— Я ещё был разоружён, — с достоинством напомнил Верен и пошёл к своему архиву — досыпать среди тех, кто не спорит.

Полоска света под дверью кабинета лежала на прежнем месте. В этой академии по ночам спали печи и учебные пособия. Люди работали.

Дисциплина на скамье не спала тоже. Она сидела над жестяной миской, а в миске, судя по звуку, ужин ещё сопротивлялся. Охота удалась, добыча поймана, и теперь Дисциплина решала задачу, которой не знала ни одна кошка мира: как съесть то, что круглое, быстрое и на четверть состоит из собственного достоинства.