Не торопись. У нас у всех сегодня такой ужин.

Айра стукнула коротко и вошла.

Ректор стоял над столом — не сидел. Бумаги по столешнице были разложены в том беспорядке, который у него означал высшую степень порядка, а погасшую лампу на углу он заметил, надо полагать, ещё вчера и счёл, что ей виднее.

— Адептка. — Он поднял голову. — Вечернюю явку вы уже отбыли.

— Я по другому делу. Мне велено докладывать до, а не после.

— Узнаю формулировку. — Он отложил перо. — Докладывайте.

— У мастера Брека их всего две, и вторая непечатная.

«Адептка» вернулось на место с первого же слова — вместе с мантией, вместе с бумагами. Не холод. Броня, надетая обратно.

— Я иду к куратору. Сейчас. Несу ему имя, журнал и вещь. — Она договорила по-честному: — Всё то, чего у нас с вами нет права трогать.

Он не переспросил и не перечислил, чем это кончится, если она ошиблась в человеке: всё прошло по его лицу одной тенью и не понадобилось.

— Сам я к нему пойти не могу, — проговорил он так, будто зачитывал условие. — Его первый вопрос: откуда ректор знает, как выглядит эта охота. Второй вопрос ему не понадобится.

— Поэтому иду я.

— Поэтому идёте вы. — Он посмотрел на неё через стол долгим взглядом, каким пересчитывал их после каникул. — …Хорошо.

Второе «хорошо» за зиму. Коплю. Скоро буду их на стеночку вешать и любоваться.

— Что мне разрешено ему отдать?

— Всё, что берётся руками. — Пауза у него вышла короче обычной. — Себя не отдавайте. Он умный человек, а умные люди уносят больше, чем им дали.

— Я тоже умная.

— Знаю. Этим и живу.

Сказано было буднично, в бумаги, и оттого прозвучало так, что Айра предпочла заняться дверной ручкой.

— Явка засчитана? — спросила она уже оттуда.

— Явка по расписанию. В семь, как всю зиму. Придёте — расскажете, чем кончилась ночь. — Она обернулась, и он договорил, негромко: — Возвращайтесь.

— Это приказ?

— Просьба. Приказы вы исполняете через раз.

Свет иллюзорной кафедры лежал на снегу через весь двор — жёлтая полоса, которая за всю зиму ни разу не гасла раньше неё. Кто-то там ещё правил свои бумаги и не знал, что его собственные дописали за него — сегодня, в тёплой палате, чужими голосами.

Свети-свети. Недолго осталось.

Злорадство не пришло. Пришло что-то другое, и Айра не стала подбирать ему имя. У неё была ночь, и ночь была расписана.

Снежка она забрала по дороге — из мастерской на Тени, куда штаб больше не ходит сборами. Банка из-под воска, а по крышке косым почерком Серака: «Снежок, один. Хранение: песок, железо. Руками не брать». Спорить с этой банкой было не о чем.

Жесть была холодной. Не по-зимнему — по-своему. Айра несла её через двор двумя пальцами, на отлёте, и снег скрипел так старательно, будто ему платили за огласку.

Гостевое крыло спало. Под одной дверью горел свет: не спал и этот. Все не спят, одна она, как приличный человек, ходит по ночам по делам.

Она стукнула — один раз, вежливо.

Дверь открылась слишком быстро для человека, которого подняли: Никандр стоял на пороге одетый, при лампе за спиной, и смотрел без малейшего удивления, зато очень внимательно.

— Адептка Сол. — Он отступил, пропуская. — Поздний час.

— Мне сегодня это ещё не говорили. Вы первый.

— Польщён. Проходите.

Кабинет был тот же, что в начале зимы: стол, два стула, шкаф нараспашку, где так и не завелось ни одной вешалки, — плащ жил на спинке стула и, судя по складкам, считал это положение окончательным.

На столе лежала одна папка. Тонкая. Толстая, потрёпанная, объехавшая с ним полстраны, куда-то делась, а эта лежала как раньше, будто её равняли по нитке.

Справа сохло перо. Им опять не писали.

— Садитесь. — Никандр опустился напротив и сложил руки. — Мы же вне процедур.

Он выговорил это со вкусом — как достают вещь, положенную в ящик нарочно и надолго. Айра села. Спина скучная, руки на виду. Всё остальное — внутрь.

И, прежде чем начать, она попросила. Не себя. Не, сохрани рраг, куратора. Её. Ночь.

Приказов ночь не слушала по-прежнему — прикидывалась глухой. Просьбу взяла с руки — молча, кровь у крови, — как у койки Тай, как в чулане, как всегда, когда было надо всерьёз.

Ночь пришла на первый стук.

Мир мигнул и подёрнулся стеклом: лампа — очертание, папка — очертание, а человек напротив остался человеком, тёплым и усталым, со своим сердцем и своим железом, — и весь он был разобран на стежки, как чужая работа перед той, кто сидит с изнанки.

Ещё один зов в ваш свод, ректор. Стены запишут, вы прочтёте — считайте, что я доложила.

Во рту стало железно, пальцы дрогнули и остыли: цена пришла сразу, не дожидаясь конца. Айра оставила руки лежать как лежали. Смотреть и говорить одновременно она выучилась за эту зиму — на заплатке, на живом человеке, на Тай.

— Я пришла с делом, — начала она. — Оно не моё. Оно ваше — просто лежало у нас.

— Своё возвращают редко. — Никандр не шевельнулся. — Продолжайте.

— Этой зимой здесь убили двоих. Мальчика с Тени и здоровяка с Клинка.

— Дайн Ир, — тихо сказал Никандр. — И Кельв Тормар.

Имена он выговорил как выученные наизусть.

— Вы читали оба заключения. Оба гладкие. Оба врут. Убивал один человек — инструментом, который не оставляет следов, и по найму, который не оставляет подписи.

Она говорила и смотрела. Он не удивлялся ни на слово — слушал то, что давно посчитал сам, и только усталость копилась в нём слой за слоем, как снег на карнизе.

Он не врал. И не собирался. Он был зол — не на неё, глубже: так злятся на своё, в чём завелась гниль.

— Имя.

— Кеонис Вар. Ассистент деканской канцелярии.

Вот теперь в нём дрогнуло — не удивление. Что-то встало на место, до щелчка, как встаёт последняя буква в чужой подписи. Он откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел мимо неё — в стену, где у него, надо думать, висело всё это дело целиком, невидимое и выученное наизусть.

— Человек, у которого нет ключей, — проговорил он медленно, — и который носит бумаги во все двери. Я смотрел на него дважды. Оба раза выходило, что смотреть не на что.

— По спискам он чист. И должен быть чист: списки пишет он.

— Доказательства.

Слово упало голое, без нажима. Перо лежало справа и не двинулось.

— В лекарской, в шкафу кастелянши, живёт журнал. Три строки за зиму: составы из города, укрепляющие, под роспись. Все три — день в день: за мальчиком, за Клинком и за мной. А одна такая склянка стоит месяца лекарской службы.

— Роспись, — потребовал Никандр.

— Две буквы одной петлёй, хвост за край графы.

Он потянулся к перу — и не взял его.

— Петлю я видел. В трёх местах. Чья — не знал.

— Ею подписано всё, что выходит из деканской канцелярии.

— Зачем ему?

Вот ради этого и стоило приходить ночью.

— Ему платят не монетой. Монету прячут и с ней уезжают. А склянка пустеет к сроку — и надо снова кланяться.

Никандр очень медленно опустил руку на стол.

— Значит, у него кто-то есть.

— Есть. Имени не назову: оно не моё.

— Оставьте себе. — Он даже не поморщился. — Кошелёк.

— В попечительских бумагах есть строка: за услуги по розыску, город, уплачено сполна. Тот же фонд просился взять лекарскую часть под себя — со всеми, кто в ней служит и в неё возит. При всех, за чаем, с благодарностью академии. — Айра выдержала паузу. — Поводок, который у него уже есть, ему хотелось узаконить.

— И жетон, — сказал Никандр. — Двадцать девятый.

— Гостевой, выдан при въезде за писарем свиты. Писарь его не терял и не хватился. А кто подобрал — вопрос ко мне не по чину.

Одну монету я всё-таки подсунула фальшивую.

— Ведомость я прочёл раньше людей лорда. Дальше.

— Дальше — вещь.

Жестянка встала на стол. Негромко, всем своим весом, между тонкой папкой и сухим пером.

— Инструмент. Тот, что не оставляет следов. Мы сняли его этой зимой… с одного человека — живого, поэтому вы о нём не читали. — Айра подвинула банку на его половину. — Крышку без нужды не открывать, руками не брать. Я не осторожничаю, я предупреждаю.